Странно было. Невысокое красноватое солнце всплывало над деревьями, светило зыбким жидким светом. Снова начиналась жизнь. Стоило ли брать ее?
А липы просыпались. Пчелы жужжали. Бабочки мелькали кусочками атласа.
-- А жаль все-таки, няня?
-- Чего жаль? -- переспросила старуха.
Аржанов не ответил.
Нянины потухшие глаза светились на солнце мертвым чужим светом. Муха села в угол правого глаза и лапками оправляла крылья. Старуха не чувствовала ее. Прислушивалась к пчелам, подперев острый подбородок сухой желтой ручкой.
-- Жужжат. Пасека, поди, близко.
У Аржанова кружилась голова и нянины слова попадали в кружение, смешивались с туманными неясными мыслями. И, казалось, тошнило от них: своих мыслей и старухиных слов.
Он сделал над собой усилие и приподнялся. Но справиться не удалось. Почувствовал, что может упасть. Застонал.
-- Что с тобой, родненький?