Старуха сложила увядшие губы сердечком, сняла платок, положила себе на колени, достала из кармана гребенку с поломанными зубьями и принялась расчесывать редкие седые волосы. Сморщенное личико стало детски-заботливым. Завязала косичку ситцевой тряпицей и спросила:
-- А за тобой ходить кто будет? Тоже глядеть в оба глаза нужно. Как бы не натворил чего?
-- Чего я натворю? И рад бы, да ничего не придумаешь.
-- А не порешишь с собой?
-- Нет, старуха. Не порешу.
-- То-то.
Няня задумчиво покачала головой. Остренький подбородок дрогнул, и в глазах мелькнуло недоверие. Сняла дрожащей рукой с кофточки какую-то букашку и осторожно посадила на траву.
-- Божья коровка, видишь ты. Махонькая, кругленькая. Ох-хо-хо. Грехи наши, прости, Господи.
И старуха зевнула во весь рот.
Детская простота осветила ее изнутри, как огонек темный фонарь. Точно прожитой жизни не было, точно не старуха сидела рядом, а маленькая сгорбленная девочка со сморщенным лицом.