Старуха спустилась к ведерку, полному воды, зачерпнула в пригоршни и раза два-три плеснула себе в лицо.
-- Умыться Божьей водицей. Страсть люблю.
Лицо у нее посвежело. Она опять подняла голову к небу, стояла тихая и степенная и думала какие-то свои утренние думы.
-- А ты, барин, что же не спишь? И мокрый весь. До последней нитки. Поглядико-сь.
Она мяла рукава кителя и качала головой. Потом села рядком на крыльце и сжалась в комочек.
-- Тоскуешь все.
Глаза подобрели и подернулись дымкой раздумья. Морщинки около рта расположились сочувственно. Солнце бродило по вылинявшей кофте.
-- По детям, поди, боле. Что же ей их отдать? Без матери детям плохо.
-- Ей отдам, -- сказал Аржанов. -- И ты поезжай, старуха. Приглядишь там, побережешь, если понадобится.
-- Поберегу, вестимо.