Представил себе, как она разрывает мозг и как сердце перестает биться. Тишина, и как будто вернулось детство, как будто он -- маленький Федун, и солнце к нему добро, солнце -- старая человеческая няня.
Так было одну минуту.
Рассветало. Грозовые тучи ушли на край горизонта. Полно и мягко дышала освеженная зелень. О каких-то необходимых мелочах, о житейских хлопотах лепетал предутренний ветерок. Липы делали вид, что спят, сердились на бессонные кусты и хмурились. Одна заворчала, когда на ней запел зяблик. Недовольно встряхнулась в самом начале песни, и на песок упало несколько тяжелых дождевых капель.
Умиротворенность и умиленность убаюкивали сад, дачу и поле. Редеющая ночь точно извинялась за недавние беспокойные мечты, за бред о русалке с распущенными волосами. И когда ветерок стал сильнее, листья шевельнулись нехотя, как бы не по своей воле, скоро опустились мирные и неподвижные.
Петуньи раскрыли свои нежные пахучие чашечки и сверкали ясными дождинками. Густо пахнуло жасмином. Но и его аромат был успокоенный, обессиленный, точно лишенный страсти. Шмель перебирал лепестки ранней астры. Потом выполз, пошевелил лапками и медленно улетел из сада.
Аржанов пересел на выступ крыльца и наблюдал, как начинается утро. Точно в первый раз он видел медлительное шествие жизни, той жизни, в которой сам участвовал. Туманное чувство дрогнуло в нем. Достал рукой до ствола черемухи, потряс ею и обдал себя серебряными брызгами.
Приветливо и снисходительно улыбнулся. Живут... живут... Радуются чему-то, умиляются, хлопочут.
Вот так, собственно, и надо жить. Отдаваться каждому мгновенью, сполна переживать сегодняшний день, не уходить в будущее. А тот, кто не может, тому и винить некого.
Скрипнула дверь на балконе. Няня, повязывая платок, вышла на крыльцо и глядела на небо. Потом перевела потухшие голубые глаза на Аржанова и застегнула верхнюю пуговку у кофты.
"Вот и она живет... -- думал Аржанов. -- Смотрит на небо, такая старая. Может быть, так и надо".