Приподняла низ капота и побежала вприпрыжку к беседке.
И ей казалось, что не мать спешит к детям, а юная свободная девушка придумала для забавы прижать к сердцу чужих ребятишек -- детей доктора Аржанова -- толстого медвежонка Федю и загорелую чернушку цыганку Соню.
Вспомнила причитание няни, что двадцать девять годов, и ровно девочка, сделала наивные глазки, оправдалась, что не виновата, если Бог создал такой, подпрыгнула к сирени и оторвала кончик ветки зубами.
Грудь дышала свободно. Бродила радость жизни, нашептывала смешливые резвые думы. И, приближаясь к беседке, Софья Николаевна прижала палец к губам и на цыпочках подкралась к деревьям, за которыми слышались детские голоса. На минуту остановилась. Белая матроска Феди мелькнула на лужайке у кустов смородины. "Ага... попались".
Сердце заколотилось, и она от радости зарделась веселым румянцем. Федя залез в самую гущу смородины. Вот... вот... А Сонюшка в красной татарской шапочке, шитой золотом, караулила.
-- Скорее... Няня, сейчас придет. Скорее... И мне несколько ягодок.
Софья Николаевна выступила из засады.
-- Вы тут что?
Сонюшка всплеснула загорелыми ручонками, стремительно кинулась навстречу матери, зарылась в широком капоте и лепетала, что Федя сам, что она говорила ему:
-- Нельзя есть зеленые ягоды. Животик будет болеть. Право слово, будет болеть.