Аржанов приложил ухо в груди, слушал и считал удары. Совсем спокойно. Прикоснулся рукой к голове и нашел, что голова холодная.
На террасе шумел самовар. В корзинке, убранной кленовыми листьями, влажно краснела крупная садовая земляника. Твердой белизной сверкал сахар в синей сахарнице. Уютный запах шел от маленьких сдобных булок и на глаз чувствовалось, что они теплые и вкусные.
Софья Николаевна принялась раздавать чай, достала ситечко, пододвинула мужнин стакан. Но вдруг уронила голову на скатерть и глухо зарыдала. Потом поднялась и медленно прошла от стены к стене.
Аржанов забарабанил пальцами. Ничего не говорилось, потому что душа их дома, их совместной жизни уже умерла. Тянулась только медленная агония. А мысли уходили в завтрашнее.
Солнце играло на кружевных вязаных салфеточках, на вазах с прозрачным вареньем и на крупных кусках сахара. Больно было смотреть на метку на скатерти, на две прихотливые буквы "С. А." -- говорившие о светленькой новой церкви, где происходило венчание, о каретах, товарищах-шаферах и букете белых роз, дрожавшем в руках у невесты.
Жили две буквы, запечатлевшие прошлое. И маленькая безумная мысль дразнила мозг: объяснить им, что зря вышивали их узоры, что никакого обещанного ими счастья не было, что они налгали и стыдно повторять сейчас старую вылинявшую ложь при свете солнца.
И то же хотелось сказать вязаным салфеточкам, про которые Софья Николаевна еще невестой спрашивала:
-- Не правда ли, какие они трогательные!
Пришли Федун и Соня, чмокнули по очереди отца и мать. Софья Николаевна положила каждому по горке ягод.
Федя спросил: