И долго сидел неподвижно, широко расставив ноги, с глазами, устремленными в одну точку.
Напряженная подчеркнутая тишина застывала в соседних комнатах и точно заглядывала в детскую, не понимая, зачем остался в ней человек, когда все остальные уехали. Заходящее солнце осторожно смотрело из сада, готовое каждую минуту уйти за окна. Что-то постороннее наблюдало за Аржановым.
Чуялось чужое любопытство, которому хотелось узнать, что делается в покинутой даче, какая новая жизнь притаилась в ней. И было страшно этому чужому жуткой странной жизни, так похожей на стихи Некрасова о застрелившемся незнакомце.
Аржанов следил за круглыми пятнами солнца и усмехался про себя. Боятся переступить грань обычного. А вот он, человек с нервами, с мозгом, он в темноте, не боится, ждет.
Сладко и заманчиво стало думать о неизвестном, о том неведомом, который застрелился в небогатом, затерянном среди хлебов селе. Жили простые люди с простыми мыслями, жили день изо дня. Пришла новая жуткая мысль, ничего не сказала, ничего не объяснила, задала загадку и погасла.
Аржанов чувствовал в себе душу неизвестного, как начало смертельной, не принявшей еще определенных форм, болезни. Пускал ее в себя, не спорил с ней. И она вытесняла из него обычное.
Вот сидит он... чужой человек.
И новое выяснялось. Туманными обрывками, бесформенными клочками, но выяснялось все-таки. Те, такие, как все. Софья Николаевна и Буре. Они пришли вовремя, в свою жизнь, слегка прикрашенную мишурой. Несложная гамма ощущений, романс, спетый комнатным баритоном, по-особенному приподнятые брови. Им достаточно. Играют на балу вальс "Невозвратное время" и они танцуют.
Китаец с тарелочкой риса, негр в коротком переднике на сахарной плантации, Софья Николаевна и Екатерина Григорьевна в легких батистовых платьях с легкой дамской болтовней на дачной музыке.
Вот, что вырастила и полюбила земля в 1904 году христианской эры.