Она полулегла на кровать, завернула ноги юбкой и закинула руки за голову. Свеча, горевшая на столике, освещала низ лица и круглую мягкую шею, точно радовавшуюся ночной свободе.
Материя кофточки натянулась и от дыхания обрисовывались и трепетали небольшие груди. На шее темным ночным золотом сверкала тоненькая цепочка от крестика.
"Не нужна мне эта доступная когда-то женщина... -- проверяя себя, размышлял Аржанов. -- Чужой стала душа и чужим сделала тело".
Софья Николаевна разболталась, стала рассказывать, как они с Буре любят друг друга, раз не виделись неделю, так кинулся в объятия прямо из вагона и переломил соломенную шляпу, ту, с лиловыми цветами.
Она улыбнулась при этом воспоминании, показала одну ножку и ласково и кокетливо взглянула на мужа.
-- Очень славно устроились. Только эти проклятые японцы. Ты как думаешь, чем война кончится? Ведь мы, русские, должны победить...
Закрыла рот маленькой ручкой и зевнула.
-- А все-таки ты -- добрый, Федя.
И ее прищуренные полусонные глаза сверкнули детской доверчивостью.
-- Спать хочешь? -- спросил Аржанов.