I
Август в начале, но погода всю эту неделю ненастная и злая... Была ранняя теплая весна; ее сменило знойное лето, и солнце успело потратить свое золото раньше обычного времени. Листья еще зеленые, но видно, что они устали жить и дышат вяло. Низко склонились ветки берез... Приоделись кудрявые деревца на веселый праздник, а праздника нет, и не знают бедные, что делать в своем дорогом наряде. Не то ждать еще, не то скидывать его... Раздумывают и медлят. Иной день с утра поднимается ветер и мечется до ночи, как угорелый. Трава от его диких, несдержанных порывов во всю мочь бежит по полю, точно хочет добежать до леса и спрятаться там... Деревья смотрят ей вслед... Верно, тоже хотят сорваться с места. Но не могут и шумят... И долго стоит этот шум, тревожный и докучный.
По вечерам безлюдно, холодно и темно... Отчаянной тоской, смешанной с наивным недоумением, звучит растерянная пьяная песня... Птицей хотела она взвиться к синему небу, а попала в темноту на дождь и негодует. Ветер подхватывает глупую песню, несет ее по пустынной дороге и треплет о толстые стволы старых берез.
Темнеет рано, и скоро после того, как стемнеет, в маленьких домах, скучившихся возле неуклюжего каменного здания вокзала, начинают мигать огоньки. Тогда делается веселее и уютнее. Только деревья шумят по-прежнему, а в минуту затишья слышно, как по крышам стучит дождь.
Последняя шумная вспышка жизни в два часа ночи... Приходит поезд номер тридцать два... Просыпается и радостно звенит заснувший на холоду звонок. Заботливо с некоторой степенностью пыхтит локомотив. По платформе ходят черные силуэты людей. Даже дождю становится веселее. В частой дроби его появляется новая, бодрая нотка. Но это всего семь минут. Резкий свисток, кондуктор машет рукой, и поезд трогается. Огненной змеей бегут вагоны к соседней маленькой станции.
Закрывают буфет... Слуги, как бесшумные тени, переходят от одного мраморного столика к другому и вяло стряхивают крошки. Искусственные пальмы, которыми уставлен большой стол, точно перестают жить... Содержатель буфета Назарий Гаврилыч Ястребов считает выручку, бережно убирает оставшиеся бутерброды и думает, что вот еще один день из жизни долой. Когда все убрано, он вздыхает и, по привычке, громко произносит:
-- О, Господи...
Неприятно выходить из тепла на холод... Ветер обдает лицо мелким дождем и сырой темнотой... Приходится низко наклонять голову... Идти почти с версту по прямой дороге, которая ведет в имение графа Оскольского. Под ноги попадаются корни берез. Назарий Гаврилыч жмется в пальто, прячет зябкие руки в карманы и пока неожиданный толчок не выведет его из приятного дремотного состояния, погружается в излюбленные думы о сыне, которого мысленно называет то Петей, то Петром, то Петькой Ястребовым, смотря по настроению. Сын учится в Петербурге и, по точным расчетам, через год станет инженером. Назарий Гаврилыч улыбается недалекому блаженному времени, точно видит хороший, хотя и неясный сон.
Сына последний раз он видел год назад, и ему довольно трудно вспомнить его лицо, голос, походку... Рисуется что-то до того милое, до того родное, что щемит сердце. А ясно в глазах стоят только студенческая фуражка, высокие сапоги и пальто в накидку. "Может быть, уже и бороденка есть... -- ласково думает Назарий Гаврилыч. -- До этаких лет учится... Ай-я-яй". Но на этом он не задерживается и начинает перебирать достоинства сына. "Труженик он у меня... Толковый парень... Голова, как говорится... Ему в рот пальца не клади... Погоди, окончит, так окажет себя... Ну, что ж, подавай Бог".
В новых думах есть своеобразная грусть... Это то, что Петя пошел по другому пути, чем он, Назарий Гаврилыч, и дед Петра, Гаврила Тимофеич, тоже при жизни бывший содержателем буфета. Будто оборвалась какая-то преемственная связь, нарушено что-то налаженное и прочное. Иначе сказать -- совершенно нечто по понятиям Ястребова такое, за что рано или поздно придется ответить.