"Н-да, Петр... И ты всего испытаешь... -- мысленно обращается Назарий Гаврилыч к отсутствующему сыну. -- Жизнь, брат, прожить -- не поле перейти. Тоже и наука. Нелегко она дается. А там служба. Целое, милый мой, пространство".
Губы шевелятся, любят произносить нравоучительное. Старику хочется поучить сына житейской мудрости, рассказать о том, что на собственной шкуре испытал он, как "ты за людей, а люди против тебя".
"Хорохоришься, брат... Столовые комиссии, да бумажки там разные. Не... плетью обуха не перешибешь. Поумнее тебя бывали, да в таких делах сгибли... Каким прытким не будь. Сказано: "Не прейдеши" и капут... в угол уперся. Все одно к другому прилажено так, что иначе не бывать. А товарищи твои, так они наскажут... только слушай".
"Погоди, и мы поговорим с тобой, вот приедешь, -- решает он про себя. -- Увидим, чья сильнее".
Темной массой выступает окруженный садом дом, одиноко прикорнувший у дороги, как пристань у реки. Сухой малинник шуршит от ветра. Около канавы выросло его столько, что глохнет он. За высокими частыми деревьями ничего не видать. Сыро... Холодно... Плотно прикрывая за собой калитку, Назарий Гаврилыч входит в сад. С листьев на него падают тяжелые капли дождя...
-- Дошел-таки... О, Господи... -- во весь рот зевает он и осторожно поднимается на крыльцо.
В комнатах натоплено... Жар в них сухой, разом охватывающий все тело -- такой, какой любят старые люди... В столовой неполным светом горит лампа с подбитым белым колпаком. Ждала, ждала она прихода Назария Гаврилыча, да и задремала. Ястребов повертывает светильню, приносит из кухни чайник с давно остывшим чаем и пьет стакан за стаканом, громко причмокивая губами. Сразу он никогда не ложился. Ляжешь и будто совсем не живешь дома, точно не семейный человек.
Мысли сбиваются... Приходит на память старшая дочь Катерина, которая -- говорить по совести -- громит мостовую проспектов или иное что-то в этом роде делает... Восемнадцати лет еще не было, сбежала с женатым офицером, фамилия такая польская... напрягает мозг Назарий Гаврилыч, но вспомнить не может. Офицер пожил с ней год, другой, да и бросил. Известно, кому такие надобны, которые сами лезут? Жаль, однако, своя кровь. Сколько писем ей переслал, домой все звал, через Петю наказывал, сам ездил и один результат: "Вы ничего не понимаете... Вам ничего неизвестно... Оставьте меня в покое..." Ну, что ж, и оставили, ее дело; разбирай сама, если сатанинская гордость заела.
У Катерины были большие огненные глаза, и вот точно огонь этих глаз жжет Назария Гаврилыча. Высокая, худая, как щепка, сожмется иной раз в комок, будто ей холодно, уставится в одну точку, глядит, и сколько времени так... О чем думает?.. Господь ее знает... Только похожа она в эту минуту на дикого зверька, которого поймали и засадили в клетку. Изводится и злится, значит... И это в родном доме, где -- что называется -- живи, не хочу. Помощник начальника станции свататься к ней хотел. Степенный такой молодой человек. Зафыркала... Опять: ничего вы не знаете, да оставьте меня в покое.
Петр вырос, стал за сестру заступаться. "Ложно направленные порывы, говорит, а душа хорошая". Может, и на самом деле хорошая. В этом разобраться трудно. Только пусть тоска по-ихнему, пусть любовь и другие разные названья... Отчего потом к отцу не пришла? На это Петр тоже свое объяснение дал. "Ты, отец, хороший человек, я тебя люблю. Но должен правду сказать: общего между нами, если разобрать, как следует, -- одна фамилия... И с Катей в конце концов не лучше, не хуже... Что же ей по-твоему к своей фамилии ехать? На разных языках все мы говорим, и каждый себя правым считает". Сказал и заволновался. Преувеличивает, конечно... Есть у него такая черта. Правдивым хочет быть и поэтому глядит так вообще; поверх всех вещей.