От того, что газета нужна попроще, голос у старого Ястребова понижается. Старик словно чувствует стеснение перед сыном за свою серость и за то, что теряется на людях... Сам себе начинает казаться маленьким и незначительным, и даже странно как-то, что в Орлине у него свой буфет и слуги, которыми он распоряжается, как хочет. Точно вынули сразу прежнюю силу, и душа вдруг стала робкая детская, нуждающаяся в опоре.
Дошли... Опять лезть на верхний этаж. "Молодежь здесь в поднебесье живет... У Божьего сердца", -- пробует улыбнуться старик.
Дню конца нет, тянется, тянется, точно заснул Бог в своих небесах и на время забыл о том, какой порядок на земле положен. Не орлинский привычный день, где каждый поезд знает свой час, где красная каменная водокачка, и на юг и на север бежит железнодорожная насыпь... За стеной чувствуется иная жизнь, не привыкшая ждать, как молодой конь, на котором ходуном ходит черная шерсть от нетерпеливой страсти... Но где она -- Назарий Гаврилыч не знает... Зарыта, спрятана от него, и концы все схоронены.
Прохаживается он по комнате, останавливается перед портретами и принимается рассматривать их, точно хочет допытаться, как и где проведена роковая черта, делящая людей на обыкновенных, вроде него, и тех, которые увлекаются, идут на гибель и не слушают ничьих предупреждений.
Внутри у него незаметно созревает уверенность, что Петр совсем готов, и все думы, все чувства его принадлежат товарищам и тому, что они скажут. Не хочет только признаться старик, что на самом деле на это похоже...
Женщина с красивым лицом и с гладкой прической, поди, была у них заправилой... Что теперь с ней? Носит ли свою головушку или сложила где. У них все рано кончают... Долгого века ни у кого нет.
Назарий Гаврилыч не упрекает ни сына, ни незнакомую женщину... Себя не жалеет, так где о других думать... Потом начинает убеждать себя, что ничего еще неизвестно, что Петр может быть, по молодости лет, а придет время, увидит свою пользу и понемногу отстанет.
В дверь стучат... Товарищ Петю спрашивает... Назарий Гаврилыч смотрит на него. В пенсне, с острой черной бородкой, на еврея отчасти похож.
-- Вы не знаете, когда он придет? Сам это время назначил.
-- Простите: не знаю... Ничего не говорил... Подождите, может быть и подойдет. А то на такую высь взбирались...