Назарий Гаврилыч приготовился слушать... положил седую голову на ладони рук... На лбу у него много морщин... Все больше мелкие... Короткие серебряные волосы подстрижены ежиком... Они еще сохранились и составляют предмет гордости для старика... Вот разве глаза подгуляли... Бесцветные грустные глаза, которые будто постоянно плачут.
Петр шевельнул густой встрепанной шевелюрой.
-- Бросил бы ты, отец... Ну, что за фантазия... Ей Богу! Никакого желания нет... И глупо притом.
Должно быть тень какая пробежала по лицу Назария Гаврилыча, да и вздохнул он -- говорить прямо -- чересчур громко. Петя медленно раскурил папиросу, затяжку глубокую сделал и долго разгонял дым, словно мысли старался собрать.
-- Задал же ты мне задачу... Чувствую, что ерунду сморожу. Никогда не бывал в таком дурацком положении... Для тебя ведь и примеры нужны особенные... детские... Но... хорошо... слушай... Что бы ты сделал, если бы тебя старого больного за то, что сын твой не таких взглядов держится, какие надобны, стали истязать, сожгли твой дом и всю твою скотину на улицу выпустили?..
Петр уныло махнул рукой...
-- Не то говорю... Предупреждал тебя, что ничего не выйдет.
Назарий Гаврилыч вздохнул опять и вставил для поддержания разговора:
-- Преувеличиваешь ты, сударь... Кому моя жизнь потребуется? Рук марать не станут...
-- Бывали такие случаи... Им все равно кого, только бы страху нагнать. А меня, ты думаешь, не трогают?.. Это что по-твоему? Людей, которых я люблю, на каторгу ссылают, народ, из которого я вышел, секут, грабят, убийцами делают... Кровное оскорбление на каждом шагу... Офицер, жалованье которому из твоего и моего кармана берут, считает себя за высшее существо и, если заикнешься ему об этом, шашкой тебя рубанет... Его, как героя, за это к награде... С тобой все смеют, а ты ничего не смеешь. Нет, отец... Не могу я... Ты не сердись...