Покраснел и замолчал.
Назарий Гаврилыч больше чем слушал, смотрел на милое ему лицо сына, покачивал в раздумье головой и говорил себе: "Переупрямил-таки я его"... Всего дороже ему было то, что сын уступил... "Хороший он у меня. Уважительный"...
-- Да, Петя, верно ты говорил, что не сообразить мне этого. Китайская премудрость для меня... Скажи лучше: много вас народу, которые рассуждают так?
-- Много...
-- А ты, брат... -- голос его дрогнул, -- не очень во все это входишь?
-- Пожалуй, что не очень...
Назарий Гаврилыч погладил бороду. "Так-с, значит".
Смутно вставали все свои понятия -- церковное пение, молитвы за христолюбивое воинство, заповедь о повиновении старшим, царь, который заботится обо всех, любит народ и любовно устраивает жизнь каждого, житейское правило, что каждому предназначено особое место, что подниматься выше этого места нельзя, но изо всего этого Назарий Гаврилыч не мог составить ни одного подходящего возражения. Точно то, что говорит Петр, было само по себе и это тоже само по себе.
Отдохнули немного дома... Чаю напились... Еще кое о чем потолковали. И вот вокзал... И будто все кончено...
Вагоны обходят они вместе. Ищут уголок поуютнее...