И вдруг его потянуло.
Он не удивился, словно знал, что это должно случиться, и только радостно встревожился.
Тоскуют деревья, плачут деревья...
О чем тоскуют деревья в осеннюю долгую ночь?
Может быть, о пестром зяблике, залетевшем в неизвестную страну, может быть, о сером зайце, которому плохо теперь. Пусть себе тоскуют. Их дело! Их дело!
"И батюшке, поди, скучно здесь... всем, всем скучно..." -- оправдывал себя Кузнецов. "А сейчас спят они".
Ознобишинская жизнь потускнела и отошла от него. Что-то новое вливалось, неопределенное, заманчивое, сказочное.
"Вот и Ольга Митревна. Разве можно так? Барыней бы могла быть".
Резкий ветер обдал лицо ночной сыростью.
Взгляд Кузнецова случайно упал на съежившегося мальчугана, прислонившегося к перилам.