"Эти бабы, все равно, как колоды. Не расшевелишь их!" -- рассердился Кузнецов и направился к станции.
По длинной и широкой, открытой со всех сторон платформе, ожидая прихода поезда, сиротливо бродило несколько фигур: помощник начальника станции в клеенчатом плаще, жандарм и жавшиеся от холода и ветра пассажиры.
В буфете -- пустыня. Белобрысый, бесцветный слуга Алексей, лет пятнадцать собиравшийся жениться и все не решавшийся на этот исключительный для его жизни шаг, прикорнул за столиком без скатерти, предназначенным для черной публики. Невысокий, плотный буфетчик, типичный ярославец, медленно жевал бутерброд.
-- Маланья вчерась полы вымыла и укатила... -- встретил он Кузнецова. -- Полтинник на дорогу отработала.
-- Своих не было! -- усмехнулся Михайло Егоров.
-- Все тронулись, решительно все! -- продолжал буфетчик, и в его голосе зазвучало вдохновение. -- Один зимний зверь остался. Эх, если бы тысяч десять, не сидел бы я тут. Ресторанчик обмозговал бы на Садовой или Гороховой. Орган "Не белы снеги" выводит. Купцы за чайными приборами благодушествуют. Шестерки бегают, как ошпаренные... Жизнь!
От нечего делать Кузнецов рассмотрел зимнее расписание поездов, выпил стакан чаю с лимоном, походил в зале первого класса и потрогал изразцы камина.
"Отлично устроено. На всякое дело, то есть, свой мастер бывает"... -- развлекал он себя непритязательными рассуждениями.
И опять прошел через буфетную комнату, а оттуда в самый конец платформы, где долго стоял, прислушиваясь к шепоту озябшей, соскучившейся ночи.
Жизнь казалось далеко, дальше, чем фонарь семафора, дальше очертаний темного, насупленного леса, там, где "Черт" и Маланья, где забреют лоб Николаю, где сам он напивался до одури, дикой драки и побоев в участке.