Все дома, все дома,
Все дома!..
Звуки эти тревожили, настраивали меланхолично и мечтательно, напоминали о возможности другой жизни смутными и дразнящими образами. Кузнецов под их бодрящий призыв начинал расцвечивать яркими красками шумные улицы, рисовал себе трактирную обстановку и вполголоса подпевал:
Прощай, хозяин дорогой!
И я пойду вслед за водой
Далеко, далеко,
Далеко!..
Он не понимал, что происходит в душе, и ждал чего-то. Потом ожидание надоело и перешло в нетерпение. Работа больше не увлекала. Все в "Ознобишине" становилось противно.
Церковный сторож, болезненный Осип принес в починку батюшкины штиблеты и настойчиво просил, чтобы к вечеру они были готовы.
-- Никак невозможно! -- объявил Кузнецов.