Она и раньше смутно догадывалась о борьбе, происходившей в душе сына, но тут увидела, что дело зашло далеко, и спохватилась. Стала внимательнее приглядываться к нему, не оставляла наедине, стряпала любимые кушанья и осуждала "Черта".
-- Что вы, мамаша, ко мне, как банный лист, пристаете? -- не сдержался Кузнецов. -- Все "Черт да "Черт", точно других людей нет.
И тотчас же раздраженно прибавил, что этим его не удержишь, потому что в "Ознобишине" работа из рук валится.
-- Своя шкура мне дороже.
-- Да я-то что, сынок? Господь с тобой! Я в деревню -- и была такова. Собираться очень немного. Пальтишко надеть да платок накинуть -- вот и все мои сборы.
-- Со мной в другое место можете.
-- По трактирам и портерным мне, ягодка, не житье. Не обижайся ты, что правду говорю. Протянул бы зиму лучше, а там к весне и разъезжаться можно.
Она подошла к сыну и присела на краешек кровати.
-- Скучно тебе, сынок, знаю я. И мне тоже скучно. Спать бы только. И вот жила я и будто не жила. Вся жизнь, как в тумане. Парни... муж, царство ему небесное, дети, ты. Что еще сказать, сынок? Состарилась я и никому не нужна.
-- Я, мамаша, ничего не говорю... -- растрогался Кузнецов.