"Черт" выругался всласть. В эту минуту подошел поезд.
-- Прощай, честная компания!
Мигом он сбегал за билетом и больше не показывался.
А потом потянулись и другие...
* * *
С неделю уже, как от дачников и посторонней публики стало чисто. И первое время пустота дачного поселка будила приятное чувство. Точно в доме стало, откуда наконец выбрались шумные и чересчур засидевшиеся гости. Свободнее вздохнулось. Весело затрещала гармоника. Частушки визжали надрывисто-громко, без стеснения. Бабы сделались уступчивее и ласковее. Любили ходить холодными месячными вечерами далеко по дороге, жались к парням и иногда затягивали хором пронзительную, беспокойную песню.
"Канитель у них выходит наружу..." -- думал обосновавшийся с весны в "Ознобишине" сапожник, Михайло Егоров Кузнецов, брал со стены гитару и под ее сиповатые звуки мурлыкал свой любимый романс: "Прощаюсь, ангел мой, с тобою"!
Михайло Егоров снимал новую избенку в два окна, рядом с чайной, куда заезжали окрестные извозчики закусить, покатать шары и побаловаться чайком, ожидая прихода поезда.
Перед избой был раскинут квадратный садик с худосочными, невысокими березами, кустом сирени и большеголовыми жирными подсолнечниками. Воробьи хлопотливо переговаривались в нем, суетились и прыгали с ветки на ветку, точно делали нужное дело, и кроме самих себя ни на кого не обращали внимания.
Кузнецов уважал свой угол, уважал потому, что теперь все у него было, как и у других хозяйственных людей, прочно, основательно и нажито собственным трудом. В крошечных каморках возилась мамаша Кузнецова, безобидная и тихая старушка, любившая всенощные под двунадесятые праздники, степенные разговоры за вечерним самоваром и разные таинственные случаи, о которых так хорошо рассказывал Анкудим Охапочкин.