Свой угол Михайло Егоров собирался завести давно и в мечтах рисовал его себе обязательно с чистой комнатой, с мамашей и вывеской у двери: "Сапожный мастер Кузнецов". Ниже этой надписи должна быть приписка: "Работаю вполне добросовестно и умею дамскую обувь".
И вот мечты исполнились.
Подходя к дому, Кузнецов издали замечал новенькую, аккуратную вывеску, и сердце его взволнованно замирало. Сладко и туманно думалось о том, что прежде представлялось невыполнимым, принадлежащим только чистым и состоятельным людям, а не ему, оборванному и грубому, часто сидевшему без места и таскавшемуся по отчаянным трущобам.
Раньше действительно крутился он без стыда и совести. Тоска какая-то неопределенная была, душа бродила. Неизвестно чего хотелось. Он зашибал, пропивал последние гроши и ходил угрюмый и бесшабашный.
И это лето, когда хозяйство только что устроилось, чуть было не сорвался. "Черт" подзадорил. Пили они целую неделю без перерыва, вопя во все горло дикие, несуразные песни и ломая по ночам дачные палисадники. Мать даже в деревню собралась.
-- Ох, Мишута, Мишута! Счастья своего бежишь ты, болезный! -- унимала она.
Кузнецов рукой махнул: отстань, мол, не твое дело, сами великолепно знаем... Домой приходил он под утро, до обеда валялся на кровати, а после обеда исчезал. В чистой комнате запахло винным перегаром и крепкими сигарами. Не звенела больше сиповатая гитара. Заказчики уходили недовольные и злые и грозились отдавать работу другим.
-- Сомнительность на него нашла... -- успокаивал Охапочкин мамашу Кузнецова. -- С хозяйством своим воюет он. У молодых всегда насчет хозяйства. Да ты не бойся: совладает. Крепкий он у тебя.
Старуха не верила.
Однако, Кузнецов в самом деле сумел взять себя в руки, решил, что достаточно нагулялся, и с тяжелой, больной с похмелья, головой засел починять сапоги господам чиновникам, гимназистам и прочим летним жителям "Ознобишина".