Гитара, висевшая на стене, вызвала на печальные размышления. Кузнецов задумался. "Эх жизнь наша"! -- подвел он итог своим думам, и укоризненно покрутил жидкие рыжеватые усы.
Мамаша не раз заглядывала в этот день из чистой комнаты и внимательно всматривалась в лицо сына. Темная ситцевая кофта с белыми горошинами была надета на ней. Бесцветные губы сжимались сердечком. Она хотела что-то сказать и не решалась.
Кузнецова беспокоил и стеснял ее пристальный взгляд. Руки у него дрожали, тело ныло, во рту ощущался неприятный привкус. Он пересиливал себя и не шел опохмеляться.
-- Шабаш, больше не буду! -- вечером, окончив работу, веселым голосом высказал он матери свое решение. -- И скверно это, мамаша! Безобразие одно.
На улицу в этот вечер выйти посовестился и отложил сходить в лавку к Ольге Митревне до другого дня.
"Бывалая история" -- понукал он себя утром; прифрантился, намочил носовой платок дешевым одеколоном и, скрепя сердце, вышел.
У крыльца мелочной кормил голубей овсом купец Анисимов. Он стоял к Кузнецову спиной и слащаво выкрикивал:
-- Пожалуйте, голубки, голубочки, пожалуйте!
-- Кормите, Василь Григорьич?
Анисимов медленно повернулся.