-- Покажи мне, какие листки ты отобрала?
-- Прокламации! -- с торжеством и ужасом выкрикнула
Марья Ивановна, которую жгло и оскверняло это страшное слово.
-- А как ты смела взять их? Они не твои. Ты теперь все равно, что воровка... -- возбужденно громко кричала Ксюша. -- Положи все обратно. Или ты мне больше не сестра!
Она топнула ногой. Потом к металлическим нотам примешались слезы. В двадцатилетней девушке было еще слишком много ребенка. Она расплакалась.
Марья Ивановна высвободила свой рукав и швырнула все бумаги на пол. Тоненькие нежные листки разлетелись по разным направлениям. Ксюша на коленях подбирала их и торопливо смахивала с ресниц слезы, боясь, чтобы они не загрязнили шелковистой бумаги. "Прокламации... да им-то какое дело", -- возмущалась она на сестру и Александра.
Старшая Иваницкая брезгливо смотрела на нее. Постепенно глаза ее расширялись и наполнялись испугом. Она не выдержала.
-- Ксения! Ты губишь себя. Ведь за это... тюрьма.
Ксюша молчала. Кроме обиды, что Марья Ивановна забралась в комнату жильца и все там перерыла, не посоветовавшись с ней, она чувствовала глубокое оскорбление за Валерьяна Яковлевича, который наверно рассердится. И первый раз за все последнее время она не нашла никакого оправдания поведению сестры.
Аккуратно сложила она шелестящие, приятные на ощупь, листки и снесла их на стол к Бандину... Походила из угла в угол... Закрыла дверь в коридор, чтобы сестра не могла видеть ее, и остановилась среди комнаты.