Многое, даже почтя все, выяснилось. Теперь понятно, почему Валерьян Яковлевич так мало походил на прежних жильцов, и не трудно догадаться, что он делал. Но пусть сестра говорит, что хочет, все-таки он... хороший... хороший... хороший. И мнения своего она о нем ни за что не переменит. Мало ли какие могут быть у человека понятия? Никому до этого нет дела.
И, может быть, невеста у него есть. Ксюша нагнулась, чтобы поднять валявшуюся карточку. Нет... это старик. Верно, отец. Пусть даже скрывает про невесту. Ксюше, правда, нисколько не обидно. Но обо всем другом он должен рассказать. А заодно с сестрой она никогда не будет.
Ксюша села на кровать Бандина, бессознательно положила подушку к себе на колени, а потом припала к ней горящим лицом и снова безудержно заплакала.
Но он добрый... он не хочет только жить, как другие. И таких, как он, много. Сам говорил.
Она непременно предупредит его, что приходил дворник и что Мария разбиралась в его вещах.
Большое непонятное горе неожиданно нахлынуло на Ксюшу и переполнило все ее существо. И молоденькое, маленькое сердце, защищаясь, делалось большим и крепким. Она напоминала картинку, на которой нарисована растерянная серая пташка, отстаивающая свое гнездо от нападения сильной хищной птицы. Это сравнение пришло ей в голову, и она еще крепче сжала подушку.
-- Ксюша, полно сердиться, -- позвала ее Марья Ивановна. -- Я ежевичное варенье достала. Будем чай пить.
Ежевичное варенье было Ксюшино любимое. Сестра точно нарочно дразнила ее возможностью примирения.
"Не пойду, все равно не пойду", -- повторяла про себя Ксюша, прижимая к груди подушку и медленно раскачиваясь.
-- Дурочка! Да ведь ничего такого не случилось. Одни только предположения.