Марья Ивановна пришла к ней и села рядом.
-- Уж, если он так мил тебе, поверь -- больше не трону. Заключаем мир... Все прошло и быльем поросло... Хорошо?
"Обманывает или нет?" -- думала Ксюша, но на сердце делалось легче. Может быть, и в самом деле сестра с перепугу больше. Но она не сдавалась на уговоры сестры, пока та не сказала, зачем приходил дворник.
-- Да говорят тебе, что Александр предупредил только... Положительного он и сам ничего не знает... Хочешь, чтобы побожилась? Ей Богу -- вот.
Марья Ивановна с сердцем перекрестилась.
-- Никогда в жизни никому клятв не давала. Ты вынудила. На тебе и грех будет. Видишь, и постель всю смяла, -- ласково добавила она. -- Эх, Ксенюшка, Ксенюшка, что мне с тобой делать?
Ксюша улыбнулась сквозь слезы. Но она еще не вполне верила сестре, что все обстоит благополучно, и опять приняла обиженный вид. Марья Ивановна взяла ее за руку и потащила за собой.
Бандин не приходил. Иваницкие, еще взволнованные и полные пережитых ощущений, старались избегать разговоров о жильце, но каждая из них думала о случившемся по-своему и про себя соображала, что следует предпринять. Ксюша успела незаметно от сестры сбегать в комнату к Валерьяну Яковлевичу и положила там на видном месте на столе записку, на которой крупными, шатающимися буквами было выведено: "Мне нужно поговорить с вами по крайне важному для вас делу. Пожалуйста, не ложитесь сразу, как придете, спать. Уважающая вас К. И."
Сердце ее было неспокойно. Кроме того, что она сделала, надо было попросить об одном сестру... Уступит ли Маня? Но Ксюша не выдавала себя, притворяясь, что она совершенно удовлетворена извинением Марьи Ивановны.
А Марья Ивановна тоже беспокоилась. Несмотря на то, что, видимо, она уступила Ксюше, в душе ее зрел замысел, как бы выжить Бандина с квартиры.