-- Вам это дело ровно ничего не стоит, -- смотря в сторону скучными большими глазами, говорил он. -- А с нас полиция спрашивает... Пристав у нас зверь-человек. Все время для порядку что-нибудь придумывает.
Бандин обещал устроить все после Пасхи и просил больше к нему с разными глупостями не приставать. На этом дело пока остановилось. Марья Ивановна, однако, призадумалась, вспомнила один из подобных случаев и высказала сестре соображение, как бы не пришлось им за жильца заплатить штраф. Ксюша засмеялась, обозвала Марью Ивановну "непозволительной трусихой" и предложила держать пари, что ничего не случится.
Жилец приходил домой поздно... Услышав его тихий дребезжащий звонок, Марья Ивановна поспешно соскакивала с высокой двуспальной кровати, на которой она спала с Ксюшей. Приотворив входную дверь, она просила, чтобы Бандин обождал минутку на лестнице, и бегом пускалась обратно в спальню, опасаясь, как бы жилец ненароком не увидел ее ночного костюма. Жилец зажигал спичку и проходил к себе.
В спальне постоянно бывало натоплено. От большой лампады из синего стекла, мирно мерцавшей пред образом Тихвинской, расходился масляный ровный свет, пятна которого блуждали по изразцовой печи и по белым "зальным" обоям. Сестрам не спалось. Было жарко. Но они не скидывали с себя теплого ватного одеяла и только отодвигались друг от дружки, стараясь не касаться горячим телом до чужого, еще более горячего. Становилось тяжело, хотелось скинуть с себя все и лечь голой на холодный пол, но сестры терпеливо перемогались, пока не приходил сон. Тогда их ровное дыхание смешивалось с громким и самоуверенным тиканьем будильника, с масляным светом лампады и с яркой белизной маленькой спальни. Снились длинные тягучие сны... Ксюша отрывисто бредила... А Марья Ивановна, метаясь, раскидывалась по широкой кровати своим крепким выпуклым телом.
С утра в квартиру Иваницких начинали звонить. От десяти до двенадцати у Бандина были, очевидно, приемные часы. Приходила к нему самая разнообразная публика. Некоторые перевирали его фамилию и путались в коридоре. Чаще всего подобные недоразумения происходили с барышнями, которых Марья Ивановна принимала за "курсисток". Одного бородатого господина в крылатке Бандин обыкновенно провожал до выхода и, потирая руки, весело успокаивал:
-- Пойду на районное собрание -- так передам... Случится что-нибудь экстренное, непременно уведомьте... Ко мне можно во всякое время... Глазу, пока что, нет... А эти...
Он указывал на спальню сестер и выразительно присвистывал:
-- Благоуханные мощи!
Крылатка улыбалась, обнажая крупные ровные зубы.
-- Допрыгаетесь вы, товарищ. Смотрите, нам люди нужны. Берегите себя.