Наканунѣ. И. С. Тургенева. Москва 1860.
(*) Романъ г. Тургенева "Наканунѣ" возбудилъ множество противорѣчивыхъ мнѣній. Небезупречный во многихъ мѣстахъ въ художественномъ отношеніи, но въ то же время полный поэтическихъ красотъ, съ глубокозадуманною идеею, онъ заслуживаетъ подробнаго разбора. Мы помѣщаемъ двѣ статьи, полученныя нами: одну отъ сотрудника нашего журнала, г. Басистова, другую -- переданную намъ самимъ г. Тургеневымъ, съ просьбою напечатать ее. Мы не исполнили бы этой просьбы автора "Наканунѣ", потому-что "Письмо провинціала къ г. Тургеневу" слишкомъ-взыскательно и односторонне въ своихъ эстетическихъ требованіяхъ; но такъ-какъ статья г. Басистова дополняетъ то, что опущено "провинціаломъ", то мы и рѣшились напечатать ихъ вмѣстѣ, сдѣлавъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ свои замѣчанія. Ред.
На г. Тургенева за его новое произведеніе полилось столько обвиненій и упрековъ, оно вызвало столько кривыхъ толковъ, шума и брани и въ то же время нашло въ нѣкоторыхъ читателяхъ столько благороднаго, горячаго сочувствія, что литературная судьба этого романа можетъ считаться навсегда-упроченною. Эти толки, этотъ шумъ и крики, это ожесточенное отстаиванье нѣкоторыхъ началъ, будто-бы разрушаемыхъ г. Тургеневымъ -- все это ручается за то, что въ своемъ "Наканунѣ" онъ коснулся весьма-живыхъ интересовъ нашего общества Мы затронулъ такіе вопросы, которымъ скоро предстоитъ уже новое разрѣшеніе, какъ всякая новость, пугающая многихъ и многихъ охранителей существующаго statu quo, облѣпившихся въ спокойномъ болотѣ; рутинныхъ отношеній и до-того привыкшихъ къ гладкой обрядности жизни, что они съ ужасомъ смотрятъ на всякое свободное движеніе живой души и хотятъ увѣрить насъ, что оно грозитъ разрушеніемъ всему, на чемъ держится семейство, общество. Особенно досталось г. Тургеневу за то, что онъ осмѣлился изобразить съ сочувствіемъ дѣвушку, которая не очень уважаетъ своего отца, холодна къ матери, не увлекается солидными качествами пріисканнаго ей родителями жениха -- чиновника Курпатовскаго, съ отличіемъ подвизающагося на службѣ Ѳемидѣ -- отдаетъ свое сердце и руку, не спросясь родныхъ, студенту-болгарину и -- о ужасъ! разночинцу! Какой ударъ нравственнымъ, общественнымъ, патріотическимъ и наконецъ сословнымъ предразсудкамъ! Какой ужасный примѣръ подаетъ Елена всѣмъ благо воспитываемымъ дѣвицамъ, которымъ заботливые родители всячески стараются внушить, вопервыхъ, вѣчную признательность къ нимъ уже за то одно, что они произвели ихъ на свѣтъ, и, вовторыхъ, неуклонное повиновеніе ихъ волѣ, хотя бы дѣло шло о сердцѣ, которымъ никто распоряжаться не воленъ! Какое опасное противоядіе всѣмъ ихъ спасительнымъ наставленіямъ, всей ихъ заботливости, съ которой они внушаютъ имъ съ шестнадцатилѣтняго возраста думать о выгодной партіи, полагая все счастіе въ нарядахъ, экипажахъ, балахъ и визитахъ!... Мнѣ случилось слышать, какъ одна маменька называла Елену "мерзавкой..." Эта маменька произносила это милое слово съ особеннымъ удареніемъ при своей дочкѣ, которая также имѣла неосторожность влюбиться не по календарю... Нашлась такая же маменька и въ литературѣ и разбранила Елену на чемъ свѣтъ стоитъ. Конечно, въ печати не явилось ругательствъ, неприличныхъ печати, за то какихъ преступленіи, какихъ ужасовъ не было приписано бѣдной Еленѣ!... какихъ обидныхъ эпитетовъ не надавала ей эта блюстительница нравовъ, скромно-подписавшаяся не болѣе, какъ "русской женщиной" '.въ газетѣ г. Павлова "Наше Время".
Впрочемъ, на обвиненія этой госпожи превосходно отвѣчала другая русская женщина и, послѣ ея краснорѣчивой апологіи, ничего не остается прибавить въ пользу Елены; можно только посовѣтовать всѣмъ тѣмъ, кто видитъ въ Еленѣ разрушительницу семейной нравственности, прочесть статью Евгенія Туръ {"Московскія Вѣдомости" 1860 г., No 35.} съ должнымъ вниманіемъ. Въ этой статьѣ любительницы патріархальной жизни найдутъ, между прочимъ, и одну утѣшительную для нихъ мысль, именно: что г. Тургеневъ вовсе и не думалъ ставить своей Елены за образецъ -- съ чѣмъ также нельзя не согласиться.
Въ-самомъ-дѣлѣ, мы такъ избалованы поучающимъ направленіемъ, господствующимъ съ нѣкотораго"времени въ нашей литературѣ, что уже не можемъ и вообразить себѣ ни романа, ни повѣсти безъ поучительной цѣли. Намъ все кажется, что всѣ литераторы наши только затѣмъ и пишутъ эти повѣсти и романы, чтобъ доказывать намъ разныя истины, болѣе или менѣе и безъ нихъ извѣстныя. Мы когда-нибудь въ другой разъ, можетъ-быть, и поговоримъ о томъ, много ли можно доказать поэтическимъ разсказомъ, въ которомъ все вымышлено -- и происшествіе, и дѣйствующія лица, и въ какой мѣрѣ правы тѣ читатели, которые изъ этихъ вымышленныхъ происшествій дѣлаютъ для себя какіе-нибудь моральные или практическіе выводы. Изслѣдованіе этого вопроса по всей его подробности повело бы слишкомъ-далеко и притомъ заставило бы повторить такіе элементарные эстетическіе зады, которые, благодаря критикѣ сороковыхъ годовъ, должны быть уже всѣмъ извѣстны, но которые, къ-сожалѣнію, забываются всякій разъ, когда идетъ дѣло, о приложеніи ихъ къ какому-нибудь новому литературному произведенію, о произнесеніи ему приговора. Мы все позабываемъ, что есть на свѣтѣ люди, которые мыслятъ не голыми сужденіями, какъ всѣ мы, а живыми образами, и что такіе люди называется поэтами; что у этихъ людей есть особенная способность превращать впечатлѣнія, производимыя дѣйствительною жизнію, не въ отвлеченныя понятія, какъ дѣлаютъ всѣ, а въ новыя представленія; что эти новыя, созданныя ими представленія они передаютъ намъ, часто даже сами не зная, какъ и зачѣмъ создались эти представленія... Нѣтъ, намъ все кажется, что они облекаютъ "мысль" въ изящныя формы, какъ выражались старинныя піитики; въ поэтическихъ разсказахъ намъ всё видится аллегорія, подъ которой нарочно скрыто какое-нибудь нравоученіе, какъ это дѣлается въ басняхъ со временъ Федра; намъ все- еще въ поэзіи чудится проповѣдь. Это заблужденіе, къ-сожалѣнію, поддерживаютъ въ публикѣ и сами писатели, которые не довольствуются поэтическимъ воспроизведеніемъ дѣйствительности въ своихъ романахъ и повѣстяхъ, но непремѣнно хотятъ проповѣдывать посредствомъ поэзіи. Они забываютъ, что содержанія, въ собственномъ смыслѣ, поучительнаго можетъ хватить много-много что на коротенькую басню; что человѣку взрослому стыдно ломать себѣ голову и придумывать длинный рядъ лицъ и событій для: того только, чтобъ доказать, напримѣръ, что "лѣнь есть мать пороковъ"; что выдумыванье разныхъ лицъ и происшествій, которыхъ никогда не было, только тогда и извинительно, когда оно составляетъ естественный, невольный родъ мышленія; что, напротивъ всякое искусственное, намѣренное высиживанье лицъ и событій, ради облеченія въ нихъ какихъ бы то ни было идей, ведетъ къ одной мертвой аллегоріи; что всѣ эти образы, порожденные отвлеченнымъ мышленіемъ, только на минуту могутъ обмануть кажущимися атрибутами жизни, но, при внимательномъ разборѣ, все-таки оказываются пустыми призраками...
Г. Тургеневъ принадлежитъ къ небольшому числу тѣхъ избранныхъ, чуткихъ натуръ, въ которыхъ находятъ себѣ живой отголосокъ всѣ лучшія стремленія развивающагося русскаго общества и въ которыхъ эти стремленія, даже едва-замѣтно пробивающіяся въ дѣйствительности, отражаются болѣе-полными, болѣе-яркими и послѣдовательными образами. Я не знаю, сдѣлаетъ ли хоть одна изъ нашихъ дѣвицъ именно то, что дѣлаетъ Елена въ романѣ г. Тургенева, побѣжитъ ли въ чужую сторону за какимъ-нибудь студентомъ, освобождать Болгарію; но мысль, что назначеніе женской любви заключается въ томъ, чтобъ сочувствовать идеямъ любимаго человѣка и служить ему утѣшительной опорой на пути, ведущемъ къ избранной имъ цѣли, "эта мысль уже не исключительная фантазія немногихъ горячихъ головъ, но почти общее убѣжденіе всего молодаго поколѣнія нашихъ женщинъ. По-крайней-мѣрѣ серьёзныя женщины не понимаютъ уже любви безъ раздѣленія принциповъ и убѣжденій того, кого любишь. Та ступень общественнаго развитія, на которой для женщины въ будущемъ ея мужѣ стояла на первомъ планѣ наружность, мундиръ, чинъ, богатство -- уже пережита нами и теперь осталась достояніемъ однихъ неразвитыхъ женщинъ; да и тѣ уже совѣстятся признаться явно, что онѣ идутъ замужъ за мундиръ, за деньги и т. п. Для того, чтобъ стать подругой человѣка на всю жизнь, сдѣлалось необходимо нравственное побужденіе, душевное сочувствіе тому, что этотъ человѣкъ дѣлаетъ, для чего онъ живетъ. Но какъ скоро женщина пришла къ этому серьёзному взгляду на замужство, она непремѣнно придетъ и къ слѣдующему, болѣе-общему и еще болѣе-серьёзному вопросу: чему же сочувствовать? для чего жить? Отвѣтъ на этотъ вопросъ заключается для женщины въ личности того человѣка, котораго она наконецъ полюбитъ. Извѣстное выраженіе: dis-moi qui tu hantes, je te dirai qui tu es, можно примѣнить къ женщинѣ слѣдующимъ образомъ: dis-moi qui tu aimes, je te dirai gui iu es. И чѣмъ требованія женщины выше и шире, тѣмъ, конечно, долѣе откладывается для нея рѣшеніе этого вопроса, ибо тѣмъ труднѣе встрѣтить ей личность, которая бы совершенно удовлетворяла ея понятіямъ. Наконецъ можетъ случиться, что требованія женщины переросли все то, что можетъ дать современная дѣйствительность извѣстнаго общества, или, если не переросли, то, по-крайней-мѣрѣ, разошлись съ нею; можетъ случиться, что въ ея воспитаніи упущены какіе-нибудь спасительные пріемы, которые заглушаютъ въ человѣкѣ излишнюю требовательность и заставляютъ мириться съ окружающей его средой и въ statu quo находить блаженное успокоеніе... Что же въ такомъ случаѣ предстоитъ женщинѣ? Безвыходная тоска и смерть, или бѣгство изъ этого общества.
Въ Еленѣ Николаевнѣ Стаховой представляетъ намъ г. Тургеневъ именно такую дѣвушку, которой нравственныя требованія уже не удовлетворяются тѣмъ, что даетъ русское общество въ его современномъ состояніи (дѣло идетъ о такъ-называемомъ образованномъ русскомъ обществѣ). Не пересказывая содержанія ея романа, вѣроятно* уже извѣстнаго большей части нашихъ читателей, скажемъ нѣсколько словъ о тѣхъ лицахъ, которыя выведены г. Тургеневымъ, какъ представители этого образованнаго общества.
Наука, искусство, жизнь практическая -- всѣ рубрики общественной жизни по Гегелю, повергаютъ себя поочередно къ стопамъ Елены; всѣ несутъ ей дань обожанія въ лицѣ, можно сказать, благороднѣйшихъ своихъ представителей: молодой художникъ Шубинъ, молодой ученый Берсеневъ, практикъ и юристъ Курнатовскій -- одинъ за другимъ влюбляются въ Елену и каждый изъ нихъ счелъ бы счастливымъ, еслибъ она согласилась быть его спутницей въ жизни. Но ей не нравится ни художникъ Шубинъ, ни ученый Берсеневъ, ни дѣлецъ Курнатовскій; она понимаетъ и цѣнитъ ихъ достоинства; Шубина и Берсенева даже любитъ, какъ братьевъ, но ни за одного изъ нихъ не пойдетъ: она чувствуетъ, что все это -- не то, а между-тѣмъ всѣ они изъ лучшихъ, изъ передовыхъ людей нашего образованнаго общества. Шубинъ -- скульпторъ, съ положительнымъ талантомъ, будущая извѣстность {Это еще вопросъ: желалъ ли авторъ въ поверхностномъ Шубинѣ представить истиннаго художника? Ред. }; Берсеневъ -- скромный, прилежный молодой человѣкъ, будущій профессоръ исторіи; наконецъ, Курнатовскій -- дѣльный секретарь въ сенатѣ, усердный, честный чиновникъ. Спрашивается: что же нужно Еленѣ, если ее не удовлетворяютъ ли у наше искусство, ни наша наука, ни паша жизнь гражданская, являющіяся передъ ней -- замѣтьте -- въ лучшихъ своихъ представителяхъ, или по-крайней-мѣрѣ, въ такихъ, которыхъ авторъ желалъ, чтобъ мы считали лучшими представителями современнаго общества? И почему все это ее не удовлетворяетъ?
Сначала Елена сама не могла понять, отчего это происходитъ. "Все, что окружало ее, казалось ей не то безсмысленнымъ, не то непонятнымъ", говоритъ за нее авторъ: "какъ жить безъ любви? а любить некого! думала она: Иногда ей приводило въ голову, что она желаетъ чего-то, чего никто не желаетъ, о чемъ никто не мыслитъ въ цѣлой Россіи". Но это смутное желаніе не складывалось въ опредѣленную мысль; ея мысли были ей самой неясны. Нужно, чтобъ явился человѣкъ, который бы удостоился ея сочувствія: тогда само-собою сдѣлалось бы яснымъ, почему она не могла сочувствовать всему тому, что не онъ.
Въ Россіи такого человѣка не оказалось. Только иностранецъ могъ показать Еленѣ, каковы должны быть настоящіе люди. Къ-счастью, такой иностранецъ нашелся. На дачу, гдѣ жила Елена лѣтомъ 1853 года, переѣхалъ болгаринъ Инсаровъ, студентъ, товарищъ Берсенева по университету; Берсеневъ познакомилъ его съ Еленой, и -- слово било найдено, загадка рѣшена... Все то, что инстинктивно и смутно до-сихъ-поръ только снилось Еленѣ, предстало передъ ней въ лицѣ Инсарова вылитымъ въ положительный образъ, и этотъ образъ приковалъ ее къ себѣ на вѣки. Что жъ такое нашла Елена особеннаго въ Инсаровѣ -- такого, о чемъ никто не мыслитъ въ цѣлой Россіи?