Ей понравилась его прямота и непринужденность; ей понравилась твердость его воли и упорное преслѣдованіе своей цѣли: понравилась самая цѣль -- освобожденіе своей угнетенной родины, цѣль простая, ясная, понравилось и то, что это била цѣль, поставленная не личнымъ капризомъ фантазіи, а общая Инсарову съ послѣднимъ мужикомъ, съ послѣднимъ нищимъ въ Болгаріи. Дѣятельность съ такой прекрасной цѣлью и должна была понравиться Еленѣ, потому-что въ ней она увидѣла простое исполненіе той мечты, которая Постоянно де давала ей покоя. "Съ дѣтскихъ лѣтъ (говоритъ г. Тургеневъ) она жаждала дѣятельности, дѣятельности добра". Она восйитывала заброшенныхъ собакъ и кошекъ, подавала щедро милостыню, по все это казалось ей ничгожнымъ. Въ дневникѣ своемъ она писала: "О, еслибъ мнѣ кто-нибудь сказалъ: вотъ что ты должна дѣлать. Быть доброю, этого мало; дѣлать добро... да; это главное въ жизни. Но какъ дѣлать Добро?" Въ Инсаровѣ Елена увидѣла, что надобно дѣлать и какъ. Инсаровъ отнялъ ее у Шубина, у Берсенева, у Курпатовскаго, у всей Россіи, и увлекъ ее за собой въ Болгарію.
Къ-сожалѣнію, г. Тургеневъ не обрисовалъ этого героя въ такой полнотѣ, какая необходима была для того, чтобъ онъ и читателя увлекалъ также, какъ увлекъ Елену. Мы видимъ въ немъ студента, намѣревающагося принять участіе въ возстаніи, которое готовилось въ Болгаріи, въ началѣ восточной войны -- и только. Но какимъ образомъ онъ сталъ бы освобождать Болгарію, какія у него были средства и связи -- ничего этого мы не видимъ. Елена, въ своемъ дневникѣ, пишетъ, что онъ разсказалъ ей "свои планы"; но какіе были эти планы -- мы не знаемъ. Когда Инсаровъ сдѣлался боленъ, къ нему пришелъ Берсеневъ. Взоры его упали на столъ, покрытый грудами бумагъ. "Исполнитъ ли онъ свои замыслы? подумалъ Берсеневъ. Не-ужели все исчезнетъ?" Но что такое было въ этихъ бумагахъ -- опять неизвѣстно. Елена нашла у него письма. "Это письма изъ Болгаріи, сказалъ ей Инсаровъ: друзья мнѣ пишутъ, они меня зовутъ" -- и только. Изъ всѣхъ сношеній Инсарова съ болгарами, жившими въ Россіи, мы узнаемъ только, что одинъ разъ у него были два какіе-то человѣка, "лица смуглыя, широкоскулыя, тупыя, съ ястребиными носами, лѣтъ каждому за сорокъ; одѣты плохо, въ пыли, въ поту", и съѣли вдвоемъ цѣлый огромный горшокъ каши, и что съ ними Инсаровъ отправился въ Троицкій Посадъ, мирить какихъ-то земляковъ, которые не хотѣли платить другъ другу какія-то деньги. Если не считать гимнастическаго подвига съ пьянымъ нѣмцемъ въ Царицынѣ (мимоходомъ сказать, вовсе ненужнаго ни для освобожденія Болгаріи, ни для усиленія любви Елены, и весьма-неловко напоминающаго гораздо-лучше мотивированный и болѣе демоническій подвигъ Печорина съ краснорожимъ господиномъ, съ длинными усами, ангажировавшимъ княжну Мери pour mazure), то Инсаровъ, ровно ничего не дѣлаетъ въ романѣ. Берсеневъ, заочно рекомендуя его Еленѣ, увѣрялъ ее, что "у него одна мысль -- освобожденіе его родины, и Елена задумчиво промолвила: "освободить свою родину!" Эти слова даже выговорить страшно -- такъ они велики... Конечно, велики.; но эти слова такъ и остаются словами. Мы не видимъ ни одного шага, который бы подвинулъ насъ къ приведенію ихъ въ дѣло; мало того, г. Тургеневъ не потрудился указать намъ даже возможности приведенія ихъ въ дѣло Инсаровымъ. Намъ остается восхищаться голымъ принципомъ, прекраснымъ возвышеннымъ, безспорно, но все же отвлеченнымъ принципомъ, а не живымъ человѣкомъ. Все, что есть живаго въ Инсаровѣ -- его отношенія къ русскимъ и къ своимъ землякамъ, его занятія, его любовь къ Еленѣ -- все это могло бы существовать и безъ этого принципа; а того, чѣмъ бы осуществлялся этотъ принципъ, мы въ Инсаровѣ не видимъ.
Эта точность осталась бы для насъ совершенно-непонятною, еслибъ г. Тургеневъ не далъ намъ санъ ключа къ ней въ своей философской статьѣ о Гамлетѣ и Дон-Кихотѣ, напечатанной въ No 1 "Современника" нынѣшняго же года, одновременно съ появленіемъ "Наканунѣ" въ "Русскомъ Вѣстникѣ". Въ этой прекрасной статьѣ ни находимъ слѣдующее разсужденіе:
"Что выражаетъ собою Донъ-Кихотъ? Вѣру прежде всего; вѣру въ нѣчто вѣчное, незыблемое, въ истину, однимъ словомъ, въ истину, находящіеся внѣ отдѣльнаго человѣка, не легко ему дающуюся, требующую служенія и жертвъ, но доступную постоянству служенія и силѣ жертвы. Жить для себя, заботиться о себѣ Донъ-Кихотъ почелъ бы постыднымъ. Онъ весь живетъ внѣ себя, для другихъ, для своихъ братьевъ. Въ немъ нѣтъ и слѣда эгоизма; онъ не заботится о себѣ, онъ весь самопожертвованіе -- оцѣните это слово!-- онъ вѣритъ, вѣритъ крѣпко и безъ оглядки".
Далѣе:
"Постоянное стремленіе къ одной и той же цѣли придаетъ нѣкоторое однообразіе его мыслямъ, односторонность его уму; онъ знаетъ мало, да ему и ненужно много знать: онъ знаетъ, въ чемъ его дѣло, зачѣмъ онъ живетъ на землѣ, а это -- его главное знаніе".
"Простота его манеръ происходитъ отъ отсутствія того, что мы бы рѣшились назвать не самолюбіемъ, а Донъ-Кихотъ не занятъ собою и, ражая себя и другихъ, не думаетъ рисоваться".
И далѣе:
"Кто, жертвуя собою, выдумалъ бы сперва разсчитывать и взвѣшивать всѣ послѣдствія, всю вѣроятность пользы своего поступка, тотъ едва-ли способенъ на самопожертвованіе".
То же самое находимъ мы высказаннымъ объ Инсаровѣ въ разныхъ мѣстахъ "Наканунѣ". Когда Варсеневъ сталъ толковать съ нимъ о Фейербахѣ, то "изъ возраженіи его (говоритъ г. Тургеневъ) видно было, что онъ старался дать самому себѣ отчетъ въ томъ: нужно ли ему заняться Фейербахомъ, или же можно обойтись безъ него".-- "Онъ плохо говоритъ пофранцузски и не стыдится", пишетъ о немъ Елена въ своемъ дневникѣ. "Мнѣ кажется, что у Дмитрія (говоритъ о немъ она же) оттого такъ ясно на душѣ, что онъ весь отдался своему дѣлу, своей мечтѣ. Изъ чего ему волноваться? Кто отдался весь... весь... весь... тому горя мало, тотъ ужь ни за что не отвѣчаетъ. Не я хочу; то хочетъ". "Ты вѣришь -- говоритъ она же въ письмѣ къ Инсарову о представленномъ ей женихѣ, Курнатовскомъ: а тотъ нѣтъ, потому-что только въ самого себя вѣрить нельзя".