Итакъ, другіе говорятъ объ Инсаровѣ то же самое, что самъ г. Тургеневъ говоритъ о Дои-Кихотѣ; жаль только, что Инсаровъ самъ за себя ничѣмъ не говоритъ, какъ бы слѣдовало ожидать отъ живаго лица. Что жь такое этотъ Инсаровъ? Отвлеченная идея донкихотства, въ благороднѣйшемъ смыслѣ этого слова, окрещенная славянской фамиліей, но, при всемъ томъ, оставшаяся отвлеченной, какъ созданіе мышленія, а не фантазіи.
Увлекшись превосходнымъ, глубоко-психологическимъ анализомъ Дон-Кихота, возбуждающимъ горячее сочувствіе къ этому міровому типу указаніемъ свѣтлыхъ его сторонъ, и встрѣтивъ -- не въ Инсаровѣ, а объ Инсаровѣ -- такія же черты въ "Наканунѣ", иные критики очень-горячо принялись разсуждать о томъ, что для насъ прошла пора гамлетовъ; что довольно мы разсуждали; что намъ теперь нужны ДонКихоты, люди дѣла, люди, способные къ самоотверженію, которые бы привели въ исполненіе то, что мы до-сихъ-поръ только придумывали. До-сихъ-поръ у насъ были гамлетики, грызуны, самоѣды и проч. Теперь намъ нужны люди, герои для борьбы съ врагами внутренними, не говоруны и не рефлектёры, а практическіе дѣятели; надобно, чтобъ они всею силою души своей захотѣли уврачевать наши раны, вполнѣ отдались идеѣ общаго блага, слились съ нею своимъ существомъ, и т. п. И возможность Елены показываетъ возможность такихъ людей. Вотъ мысль новаго романа г. Тургенева! Вотъ, что хотѣлъ онъ сказать его заглавіемъ! До-сихъ-поръ мы разсуждали, сознавали извѣстныя идеи и стремленія; теперь мы людей дѣла, которые осуществятъ ихъ.
Итакъ, на г. Тургенева хотятъ взвести такую мысль, что намъ ненужно теперь ни искусство, ни наука, а нужны одни практическіе дѣятели? Уже ли онъ сказалъ это? Странно, какъ эти толкователи не замѣтили, что въ той же самой повѣсти эти безсмысленные крики: "практики! практики! давайте намъ практики!" превосходно осмѣяны въ лицѣ Лупоярова, какъ снѣгъ на голову свалившагося къ Инсарову въ Венеціи. Все, что онъ говоритъ, такъ метко характеризуетъ этихъ ярыхъ поборниковъ практики, какой бы то ни было, лишь бы практики, что это мѣсто стоитъ выписать сполна, для вящшаго напоминовенія нашему поколѣнію.
...Кто-то постучался въ дверь. "Можно войти?" Елена и Инсаровъ перемигнулись съ изумленіемъ, и, не дождавшись ихъ отвѣта, вошелъ въ комнату щегольски одѣтый человѣкъ, съ маленькимъ, остренькимъ лещомъ и бойкими глазками. Онъ весь сіялъ, какъ-будто только-что выигралъ огромныя деньги или услышалъ пріятнѣйшую новость.
Инсаровъ приподнялся со стула.
-- Вы не узнаете меня, заговорилъ незнакомецъ, развязно подходя къ нему и любезно кланяясь Еленѣ.-- Лупояровъ, помните, мы въ Москвѣ встрѣтились у Е...хъ?
-- Да, у Е...хъ, произнесъ Инсаровъ.
-- Какже, какже! ІТрошу васъ представить меня вашей супругѣ. Сударыня, я всегда глубоко уважалъ Дмитрія Васильевича... (онъ поправился) Никонора Васильевича, и очень счастливъ, что имѣю наконецъ честь съ вами познакомиться.-- Вообразите, продолжалъ онъ, обратившись къ Инсарову:-- я только вчера вечеромъ узналъ, что вы здѣсь. Я тоже стою въ этой гостинницѣ. Что это за городъ, эта Венеція -- поэзія, да и только! Одно ужасно: проклятые австріяки на каждомъ шагу, ужь эти мнѣ австріяки! Кстати, слышали вы, на Дунаѣ произошло рѣшительное сраженіе: 300 турецкихъ офицеровъ убито, Силистрія взята, Сербія уже объявила себя независимою. Не правда ли, вы, какъ патріотъ, должны быть въ восторгѣ? Во мнѣ самомъ славянская кровь такъ и кипитъ! Однако, я совѣтую вамъ быть осторожнѣе; я увѣренъ, что за вами наблюдаютъ. Шпіонство здѣсь ужасное! Вчера подходитъ ко мнѣ какой-то подозрительный человѣкъ и спрашиваетъ: "Русскій ли я?* Я ему сказалъ, что я датчанинъ. А только вы должны быть нездоровы, любезнѣйшій Никаноръ Васильевичъ. Вамъ надобно полечиться. Сударыня, вы должны лентъ вашего мужа. Я вчера, какъ сумасшедшій, бѣгалъ по дворцамъ и но церквамъ -- вѣдь вы были во дворцѣ дожей? Что за богатство вездѣ! Особенно эта большая зала и мѣсто Марино Фальеро; такъ и стоитъ: decapilati pro criminibus. Я былъ и въ знаменитыхъ тюрьмахъ: вотъ гдѣ душа моя возмутилась -- я, вы мажетъ-быть помните, всегда любилъ заниматься соціальными вопросами и возставалъ противъ аристократіи -- вотъ куда бы я привелъ защитниковъ аристократіи -- въ эти тюрьмы; справедливо сказалъ Байронъ: "I stood in Venice, on the bridge of sighs"; впрочемъ, и онъ былъ аристократъ. Я всегда былъ за прогрессъ: молодое поколѣніе все за прогрессъ. А каковы англо-Французы? Посмотримъ, много ли они сдѣлаютъ: Бустрап а и Пальмерстонъ. Вы знаете, Пальмерстонъ сдѣлался первымъ министромъ. Нѣтъ, что ни говорите, русскій кулакъ но шутка. Ужасный плутъ этотъ Бустрапа -- хотите я вамъ дамъ Les châtiments de Victor Hugo -- удивительно! L'avenir le gendarme de Dieu! Смѣло немножко сказано, но сила, сила! Хорошо также сказалъ князь Вяземскій: Европа твердитъ Башъ-Кадыкъ-Ларъ, глазъ не сводя съ Синопа. Я люблю поэзію; у меня также есть послѣдняя книжка Прудона, у меня все есть. Не знаю, какъ вы, а я радъ войнѣ; только бы домой не потребовали, а я собираюсь отсюда во Флоренцію, въ Римъ; во Францію нельзя, такъ я думаю въ Испанію -- женщины тамъ, говоритъ, удивительныя, только бѣдность и насѣкомыхъ много. Махнулъ бы въ Калифорнію -- намъ, русскимъ, все нипочемъ, да я одному редактору далъ слово изучать въ подробности вопросъ о торговлѣ въ Средиземномъ Морѣ.
Вы скажете, предметъ неинтересный, спеціальный, но намъ нужны, нужны спеціалисты, довольно мы философствовали -- теперь нужна практика, практика...
И долго еще трещалъ такимъ образомъ Лупояровъ...