Измученный неожиданнымъ посѣщеніемъ, Инсаровъ легъ на диванъ.-- Вотъ, съ горечью промолвилъ онъ, взглянувъ на Елену: -- вотъ ваше молодое поколѣніе! Иной и важничаетъ, и рисуется, а въ душѣ такой же свистунъ, какъ этотъ господинъ."

Послѣ этого приговора ясно, что не безтолковой практики, практики безъ мысли, хочетъ г. Тургеневъ. Идея его задумана глубже. Въ лицѣ Елены онъ задаетъ вопросъ: надобно дѣлать, и какъ дѣлать?

Литература наша не со вчерашняго дня занимается рѣшеніемъ этого вопроса и до-сихъ-поръ пыталась представить намъ уже нѣсколько идеальныхъ образцовъ дѣятельности. Еще г. Авдѣевъ, въ лицѣ трудолюбиваго чиновника Иванова, хотѣлъ вывести идеалъ истиннаго дѣятеля, намъ нужнаго. То же повторилъ г. Писемскій своимъ Калиновичемъ, но уже съ печальнымъ исходомъ, показывающимъ, что въ этомъ родѣ дѣятельности несть спасенія. Г. Гончаровъ создалъ Штольца; но этотъ идеалъ вышелъ чѣмъ-то въ родѣ облагороженнаго Чичикова и не удовлетворилъ публику. Наконецъ г. Тургеневъ является съ новымъ идеаломъ -- Инсаровымъ. Посмотримъ же, много ли онъ сказалъ этимъ лицомъ.

Если Елена выражаетъ собою протестъ противъ существующаго въ нашей жизни, то Инсаровъ, которому Елена отдаетъ преимущество у передъ Шубинымъ, Берсеневымъ и Курнатовскимъ, естественно, долженъ представить положительный идеалъ, взятый изъ чуждой намъ жизни, какъ несуществующій еще въ нашей дѣйствительности, но желаемый. Слѣдовательно, значеніе Инсарова должно заключаться въ контрастѣ, который укажетъ авторъ между нимъ и представителями русской дѣйствительности -- Шубинымъ, Берсеневымъ и Курнатовскимъ -- въ главныхъ ея проявленіяхъ: наукѣ, искусствѣ, практической дѣятельности.

Мы на столько убѣждены въ сочувствіи г. Тургенева къ искусству (котораго онъ самъ служитъ однимъ изъ представителей) и къ наукѣ (которую онъ такъ прекрасно умѣлъ почтить въ лицѣ покойнаго Грановскаго), что не беремъ на себя смѣлости думать, чтобъ онъ хотѣлъ, унизить ихъ въ пользу практической дѣятельности. Не думаемъ также, чтобъ онъ понималъ слово "дѣятельность" такъ узко. Вѣдь и Шубинъ дѣйствуетъ: онъ надѣлалъ шуму своей Вакханкой; и Берсеневъ дѣйствуетъ: онъ обратилъ на себя вниманіе ученой публики своими дѣльными сочиненіями; и Курчатовскій дѣйствуетъ: онъ честно и добросовѣстно исполняетъ свои служебныя обязанности. Стало-быть, если г. Тургеневъ и выводитъ въ Инсаровѣ контрастъ со всѣми этими лицами, то, кажется, не для того, чтобъ протестовать вообще противъ искусства, противъ науки и служебной дѣятельности, а для того, чтобъ протестовать противъ такой художественной, ученой и гражданской дѣятельности, какую представляютъ собою Шубинъ, Берсеневъ и Курнатовскій. Въ чемъ разница между дѣломъ ихъ и дѣломъ Инсарова?

Дѣло Инсарова имѣетъ двѣ стороны: одну -- временную, другую -- вѣчную; другими словами: въ немъ есть форма и идея. Временную сторону, или форму, составляетъ мысль объ освобожденіи угнетенной родины; сущность не въ этомъ. Еслибъ дѣло было только въ томъ, чтобъ изобразить намъ человѣка, въ минуту общей опасности поднимающагося на общее дѣло и жертвующаго этому дѣлу всего себя безраздѣльно, въ такомъ случаѣ можно бы найти образцы и у насъ, въ Россіи: стоитъ вспомнить 1612 годъ съ тогдашнимъ нашимъ Инсаровымъ -- мѣщаниномъ Мининымъ. Еслибъ г. Тургеневъ только въ этомъ смыслѣ хотѣлъ намъ показать Инсарова, то его романъ былъ бы не болѣе, какъ исправленный "Юрій Милославскій, или русскіе въ 1612 году".

Но вѣдь такіе случаи, которые вызываютъ на дѣло весь народъ и даютъ возможность являться героямъ, встрѣчаются не всякій день въ народной жизни. Всенародныя событія начинаются и кончаются, а между-тѣмъ жизнь народа продолжаетъ идти своимъ чередомъ, слагаясь не изъ подвиговъ, а изъ мелкихъ дѣлъ каждаго. Вѣдь и Инсаровъ -- положимъ, что ему удалось бы освободить свою Болгарію -- долженъ же былъ бы потомъ заняться какимъ-нибудь не столь громкимъ дѣломъ. Онъ -- такъ же, какъ и всѣ -- училъ бы дѣтей, или писалъ статьи въ болгарскіе журналы, или служилъ бы въ военной, или статской службѣ, или, наконецъ, торговалъ бы, пахалъ землю, и т. п. Спрашивается: отличалась ли бы тогда его дѣятельность отъ дѣятельности Шубиныхъ, Берсеневыхъ, Курнатовскихъ?

Еслибъ Инсаровъ былъ живое лицо, а не порожденіе отвлеченнаго мышленія, то мы сейчасъ же нашли бы въ немъ черты постоянныя, которыя дали бы намъ возможность отвѣчать на этотъ вопросъ съ увѣренностью. Теперь же, такъ-какъ Инсаровъ опредѣляется только тѣмъ, что говорятъ о немъ другіе, а не тѣмъ, что онъ говоритъ и дѣлаетъ самъ передъ нами, то намъ придется искать отвѣта въ какихъ-нибудь намекахъ, которые случайно обронитъ то или другое изъ дѣйствующихъ лиръ романа, и изобличать тайную мысль автора, съ опасеніемъ ошибиться.

Когда Елена познакомилась съ Инсаровымъ, она написала въ своемъ дневникѣ: "Вотъ наконецъ правдивый человѣкъ; вотъ на кого положиться можно. Этотъ не лжетъ; это первый человѣкъ, котораго я встрѣчаю, который не лжетъ: всѣ другіе, все лжетъ". Это говоритъ Елена, уже знавшая и Шубина, и Берсенева. Между-тѣмъ г. Тургеневъ представляетъ намъ ихъ благородными людьми: стало-быть, тутъ ложь надобно относить не къ нравственнымъ ихъ правиламъ, а къ самой ихъ дѣятельности. Они не лгутъ; но дѣятельность ихъ ложна, въ жизни ихъ нѣтъ правды, а, слѣдовательно, нѣтъ и истинной жизни. Все, что они дѣлаютъ -- пустоцвѣтъ. А то, что дѣлаетъ Инсаровъ -- не ложь; въ его дѣлѣ -- истинное дѣло. И оно истинно не потому, что оно практическое: дѣло Курнатовскаго тоже, практическое, но и оно ложь. Это понимаетъ не только Елена, но и Шубинъ. Когда Курнатовскій былъ у Стаховыхъ, Шубинъ послѣ обѣда подошелъ къ Еленѣ.и сказалъ: "Вотъ этотъ (то-есть Курнатовскій) и нѣкто другой (то-есть Инсаровъ) -- оба практическіе люди, а посмотрите, какая разница: тамъ настоящій, живой, жизнью данный идеалъ, а здѣсь даже не чувство долга, а просто служебная честность и дѣльность безъ содержаніи". Тотъ же рѣзвый художникъ Шубинъ еще въ началѣ романа высказалъ еще понятнѣе свой взглядъ на то, въ чемъ состоитъ сила Инсарова: онъ съ своею землею связанъ, говорилъ онъ Берсеневу: "не то, что наши пустые сосуды, которые ластятся къ народу: влейся, молъ, въ насъ живая вода!"

Вотъ эта живая связь съ своей землей и составляетъ внутреннюю вѣчную сторону дѣятельности Инсарова, она-то и даетъ ей правдивость и силу. Понятно, что дѣятельность Шубина, Берсенева, Курнатовскаго ложна, потому-что она не связана съ землей, выросла не изъ народной жизни, а явилась Богъ-знаетъ откуда и служитъ Ботъ, знаетъ чьимъ потребностямъ. Шубинъ лѣпитъ какихъ-то вакханокъ; Берсеневъ пишетъ "о нѣкоторыхъ особенностяхъ древне-германскаго права въ дѣлѣ судебныхъ наказаній" и пестритъ свою статью иностранными словами; Курнатовскій дѣленъ безъ содержанія.