Итакъ, разбирая Инсарова, мы пришли къ мысли о необходимости народности въ искусствѣ, народности въ наукѣ, народности въ жизни общественной.
И стоило изъ-за этого поднимать Болгарію! Вѣдь эту новость проповѣдывалъ еще "Москвитянинъ"; эту новую мысль, четыре года разносила на своей оберткѣ "Русская Бесѣда": "Только коренью основанье крѣпко, то и древо неподвижно; только коренья не будетъ къ чему прилѣпиться?" {За словомъ "народность" скрывается столько разнорѣчивыхъ мнѣній, что въ настоящее время мы полагали бы необходимымъ дѣлать оговорка, что именно рецензентъ понимаетъ подъ "народностью"? Иначе мы можемъ дѣлать несправедливые упреки. Ред. }.
Впрочемъ, спасибо этому вопросу о народности: онъ далъ Тургеневу поводъ написать новую повѣсть, а намъ доставилъ новое Наслажденіе. Кромѣ Инсарова, всѣ остальныя лица -- прелесть, въ-особенности Шубинъ. Курнатовскій, Стаховы -- отецъ и мать, Лупояровъ. А сколько обаятельно -- поэтическихъ картинъ, напримѣръ, хоть Венеція! А какая нѣга, какая психологическая тонкость и глубина въ изображеніи различныхъ Фазисовъ любви Елены и Инсарова! Эти безчисленныя достоинства вполнѣ искупаютъ блѣдность Инсарова, какъ носителя извѣстной философской идеи.
Изъ всего, сказаннаго мною, выходитъ, кажется, то заключеніе, что философской мышленіе и мышленіе поэтическое не столько помогаютъ другъ другу, сколько мѣшаютъ, какъ-скоро начинаютъ дѣйствовать вмѣстѣ. Поэтическіе вымыслы даютъ очень-скудные выводы для практики, а отвлеченное мышленіе портитъ рядъ поэтическихъ образовъ мертвыми призраками...
Еще одно слово. Въ концѣ романа меня чрезвычайно поразили Слѣдующія строки, неожиданно слѣдующія за описаніемъ смерти Инсарова: " Каждый изъ насъ виноватъ уже тѣмъ, что живетъ, и нѣтъ такого великаго мыслителя, нѣтъ такого благодѣтеля человѣчества, который, въ силу пользы, имъ приносимой, могъ бы надѣяться на то, что имѣетъ право жить..."
Что это такое? Наукообразное переложеніе философіи набожныхъ старухъ, со страхомъ повторяющихъ извѣстную сентенцію: "что ступилъ, то согрѣшилъ?" Аскетизмъ, доведенный не только до отрицанія права на наслажденіе жизнью, но даже на самую жизнь?... Уже ли эта фраза вырвалась не случайно? Уже ли она -- логическій выводъ изъ цѣлаго ряда размышленій? Не обмолвился ли авторъ?... Если нѣтъ, становится страшно за г. Тургенева. За аскетизмомъ обыкновенно слѣдуетъ такая ужасная свита, если не остановиться во-время...
Мнѣ хочется сказать еще нѣсколько словъ объ Еленѣ Николаевны Стаховой. Къ ней невольно обращается наше вниманіе послѣ обзора всѣхъ другихъ лицъ, дѣйствующихъ въ романѣ г. Тургенева, потому-что, какъ его ни перевертывай, все-таки Елена есть главное въ немъ лицо, которому всѣ другіе служатъ только для освѣщенія. Она -- центръ, около котораго вертятся всѣ пружины, романа. На нее положилъ авторъ всего болѣе труда; ея личность постарался онъ отдѣлать съ наибольшей отчетливостью. Вездѣ о на первомъ планѣ. Мы знаемъ ея жизнь почти съ колыбели; мы видимъ, что было вложено въ нее натурой, что развилось первыми впечатлѣніями ея дѣтства, чему помогло развиться отсутствіе воспитательной ферулы. Любовь къ правдѣ, общая всѣмъ дѣтямъ и заглушаемая только впослѣдствіи всякими неправдами, сросшимися съ нашей перепорченной жизнью, растетъ въ Еленѣ передъ нашими глазами; тѣсно съ нею связанное отвращеніе ко всякой лжи, нестѣсняемое никакими одуряющими наставленіями; жизнь наединѣ съ собой и вмѣстѣ съ нею вырабатывающійся серьёзный взглядъ на жизнь; жажда жизни со смысломъ и инстинктивное угадыванье этого смысла -- сначала только отрицательное, а потомъ, съ появленіемъ Инсарова, положительное, и наконецъ, радостное успокоеніе въ любви къ человѣку, поставившему себѣ задачей жизни простое, но великое, народное дѣло, къ человѣку, связанному съ своей землей и живущему только ея счастьемъ -- вотъ въ короткихъ словахъ рамка той занимательной исторіи, которая, составляетъ содержаніе романа. Я уже говорилъ, какъ неудовлетворительно Инсаровъ -- _ тотъ Инсаровъ, какого мы видимъ въ романѣ -- обрисованъ, какъ мало въ немъ осуществлена идея, которую, какъ кажется, хотѣлъ вложить, въ него г. Тургеневъ -- идея гражданина своей земли. Это даже не, гражданинъ своей земли im Werden: ибо о такомъ подвигѣ, какъ освобожденіе своего отечества отъ чужаго ига, можетъ не только мечтать, но даже приводить въ исполненіе и такой человѣкъ, который ни прежде, ни послѣ этого подвига не былъ и не будетъ гражданиномъ въ истинномъ смыслѣ этого слова. Словомъ, Форма, въ которую отлилась у г. Тургенева идея гражданина, связаннаго съ своей землей и способнаго посвятить всего себя народному дѣлу, неудовлетворительна; идея эта и теперь, послѣ Инсарова осталась, пока, въ нашей литературѣ безъ образа. Этотъ образъ -- въ будущемъ. Но, спрашивается, на какомъ основаніи вывели иные оптимисты изъ романа г. Тургенева такое заключеніе, будто бы мы -- наканунѣ такихъ людей, которые въ дѣйствительности выразятъ собой эту идею? Вѣдь "наканунѣ" значитъ очень близко, завтра... Я не говорю теперь о дѣйствительной нашей жизни; быть-можетъ, въ ней и нынѣ есть люди, всей душой преданные дѣлу народа, и не только разсуждающіе, но и дѣлающіе... Нѣтъ, я говорю о той русской жизни, которая въ романѣ г. Тургенева разыгрывается вокругъ Елены, о тѣхъ лицахъ, которыми ее окружилъ авторъ, и спрашиваю: есть ли въ жизни, есть ли въ этихъ лицахъ данныя, изъ которыхъ мы могли бы заключить, что эта жизнь, эти лица -- предтечи иной жизни, иныхъ людей? Въ комъ зародыши этого новаго, инаго порядка вещей? Въ отцѣ Елены? въ матери? въ Зоѣ? въ Уварѣ Ивановичѣ? въ Берсеневѣ? въ Шубинѣ? Но, не говоря уже о всѣхъ первыхъ, Шубинъ -- художникъ, который только забавляется всѣмъ, а Берсеневъ -- благородный труженикъ отвлеченной, мертвой науки. Или ужь не въ Курнатовскомъ ли, такъ-какъ онъ, въ качествѣ практическаго человѣка, долженъ бы быть всѣхъ ближе къ Инсарову, тоже человѣку практическому? Кажется, въ немъ, по-крайней-мѣрѣ, долженъ бы сказаться переходъ отъ старыхъ практическихъ дѣятелей къ новымъ. Но и онъ -- служебная дѣльность безъ содержанія, но справедливому выраженію Шубина. Такимъ-образомъ Елена является безъ всякой связи съ міромъ, которымъ окружилъ ее г. Тургеневъ. Этотъ міръ -- самъ по себѣ, а она сама по себѣ. Мы спрашиваемъ: откуда же взялись въ ней эти требованія. Отъ жизни? и не находимъ отвѣта въ романѣ, а это недостатокъ важный. Елена Стахова оказывается какимъ-то чудомъ, а въ поэтическомъ произведеніи не должно быть чудесъ. Если идеалъ г. Тургенева -- гражданинъ своей земли, а лучшіе люди нашей дѣйствительности таковы, какъ его Берсеневъ и Шубинъ, то мы еще далеко не наканунѣ осуществленія этого идеала, и Елены у насъ еще невозможны; если же у насъ возможны Елены, то, стало-быть, лучшіе люди нашей дѣйствительности уже не таковы, какъ тѣ, которыми обставлена она въ романѣ. Во всякомъ случаѣ, или Елена -- ошибка, или Шубинъ, Берсеневъ и Курнатовскій -- ошибка; или Елена взята изъ головы, или Шубинъ, и прочіе списаны не съ дѣйствительности. Которое же изъ двухъ? Таковы ли наши лучшіе художники, какъ Шубинъ? наши лучшіе ученые, какъ Берсеневъ? наши лучшіе гражданскіе дѣятели, какъ Курнатовскій? Чтобъ отвѣчать на эти вопросы, пришлось бы указывать на личности, всѣмъ извѣстныя; а такъ-какъ это дѣло щекотливое, то лучше оставимъ дѣйствительность въ покоѣ, не будемъ восхищаться, что мы наканунѣ Инсаровыхъ, или плакать, что не наканунѣ, и станемъ смотрѣть на Елену какъ на идеалъ, который создался помимо Шубиныхъ и Берсеневыхъ.
Въ какомъ отношеніи Елена Стахова находится къ нашей русской дѣйствительности? Возможны ли въ ней теперь такія женщины? Иные, говоритъ, что возможность созданія Елены въ поэзіи доказываетъ возможность такихъ женщинъ и въ дѣйствительной жизни. Это что-то хитро. Развѣ мы не видали въ нашей литературѣ идеаловъ, вычитанныхъ въ чужихъ литературахъ, или выдуманныхъ разстроеннымъ воображеніемъ? Развѣ Улинька Гоголя мыслима въ дѣйствительности, а вѣдь создалась же она какъ-то у него въ фантазіи. Впрочемъ, для Елены г. Тургенева пенужно прибѣгать, ни къ игрѣ словъ, ни къ натяжкамъ. Что идеалъ нашего поколѣнія -- гражданинъ своей земля, это было высказано не разъ и прежде г. Тургенева, а такъ-какъ среди всякаго поколѣнія мужчинъ непремѣнно есть женщины, на столько развитыя, чтобъ сочувствовать его идеалу, то возможность становится понятна сама собою.
Несомнѣнно то, что такая женщина, какъ Елена, въ первый разъ является въ нашей литературѣ. Любовь Елены -- это самое чистое, самое благородное проявленіе чувства любви, какое только мы можемъ себѣ представить. Это -- полная, глубокая преданность любимому человѣку, полное раздѣленіе его надеждъ и стремленій, это бракъ въ истинномъ смыслѣ слова. Припомните этотъ разговоръ въ часовнѣ:
"-- Такъ ты пойдетъ со мною всюду? говорилъ ей Инсаровъ, окружая и поддерживая ее своими объятіями.