составленныя изъ воспоминаніи его друзей и знакомыхъ и изъ его собственныхъ писемъ. Въ двухъ томахъ. Съ портретомъ Н. В. Гоголя. Санктпетербургъ. 1856.
Статья первая.
Что бъ ни провозглашали намѣренные, или просто-близорукіе унижатели Гоголя, важное значеніе этого писателя въ нашей литературѣ и въ нашей жизни не подлежитъ никакому сомнѣнію. Если собрать все, что написано о Гоголѣ, то наберется по-крайней-мѣрѣ столько же печатныхъ книжекъ, сколько онъ самъ оставилъ, если еще не больше. На объ одномъ писателѣ не было у насъ такъ много и такъ долго писано и говорено, и притомъ мнѣнія говорившихъ и писавшихъ ни о комъ не расходились между собою до такого дикаго противорѣчія, до какого доходили мнѣнія о Гоголѣ; но, несмотря на всѣ эти долговременные и жаркіе толки, до-сихъ-поръ еще мнѣніе о Гоголѣ не установилось какъ слѣдуетъ; до-сихъ-поръ еще есть люди, которые видятъ въ немъ рѣшительно Гомера нашей жизни, свободнаго отъ всякихъ ошибокъ въ ея изображеніи, тогда-какъ другіе не хотятъ признавать въ немъ даже способности понимать жизнь порядочнымъ образомъ. Одни приписывали и но перестаютъ приписывать его сочиненіямъ громадное значеніе въ нашей литературѣ, предъ которымъ блѣднѣетъ значеніе всѣхъ другихъ нашихъ писателей, тогда-какъ другіе отнимаютъ у него всякое значеніе въ литературѣ. Есть и такіе, которые печатно утверждаютъ, что Гоголь не больше, какъ авторъ "нѣсколькихъ забавныхъ повѣстей", тогда-какъ другіе доказываютъ, что эти повѣсти имѣли серьёзное вліяніе на современное общество, что имъ цѣлое поколѣніе обязано своимъ воспитаніемъ. Конечно, въ пишущей и по этому самому уже болѣе или менѣе образованной братіи раздается больше голосовъ въ пользу, нежели противъ Гоголя; однакожь есть между ними упрямые порицатели этого писателя, которые пользуются всякимъ удобнымъ и даже неудобнымъ случаемъ кричать противъ него, какъ лягушки, съ наступленіемъ темноты квакающія, Богъ-знаетъ зачѣмъ, въ своемъ болотѣ.
Конечно, истинная оцѣнка Гоголя, какъ писателя, давно бы уже взяла свое и заставила бы замолчать этихъ "дѣтей въ сѣдинахъ", которыя выходятъ изъ себя только оттого, что имъ не оказываютъ подобающаго (но ихъ мнѣнію) уваженія; но къ этимъ толкамъ, собственно-литературпымъ, присоединилось одно обстоятельство, совсѣмъ-нелитературное, которое и внесло запутанность въ вопросъ о значеніи Гоголя. Въ 18І7 году Гоголь имѣлъ неосторожность печатію объявить, что онъ считаетъ всѣ свои произведенія, до-тѣхъ-поръ напечатанныя, "безполезными", и что онъ но той же притонѣ сжегъ въ рукописи второй томъ ".Мертвыхъ душъ", уже совершенно-приготовленный къ печати. Это и еще нѣкоторыя другія признанія, помѣщенныя въ той же несчастной книгѣ 1847 года (говоримъ объ "Избранныхъ мѣстахъ изъ переписки съ друзьями"), показались странными даже знавшимъ Гоголя лично; а въ тѣхъ, кто, на основаніи его сочиненій, чтилъ въ немъ одного изъ передовыхъ людей современнаго поколѣнія, возбудили даже негодованіе и оттолкнули отъ писателя, бывшаго до-тѣхъ-поръ ихъ идоломъ. Такимъ-образомъ и прежніе поклонники Гоголя стали какъ бы на сторонѣ его противниковъ.
Легко представить себѣ, какъ обрадовались эти противники, по обрадовались они напрасно. Они смѣшали два разныя дѣла. Вопросъ, собственно-относящійся къ личности Гоголя, къ той перемѣнѣ, которая произошла съ нимъ самимъ, какова бы ни была эта перемѣна, они перепутали съ вопросомъ о достоинствѣ его сочиненій, напечатанныхъ прежде "Переписки", вопросъ, который уже считался почти окончательно-рѣшеннымъ. началось новое "дѣло", которое еще нескоро можетъ быть сдано въ архивъ.
Какъ бы то ни было, но вопросъ о личности Гоголя сталъ въ настоящее время на первомъ планѣ, оттѣснивъ вопросъ собственно-литературный; и пока не будетъ произнесено послѣднее, рѣшительное слово о Гоголѣ, какъ человѣкѣ, до-тѣхъ-поръ и истинное значеніе всѣхъ его сочиненій не можетъ быть приведено въ совершенную ясность.
Но произнесть это послѣднее, рѣшительное слово, значитъ взять на себя страшную отвѣтственность. Опасность этой отвѣтственности увеличивается еще тѣмъ, что, съ произнесеніемъ суда о Гоголѣ, какъ о человѣкѣ, связалось нѣсколько важнѣйшихъ общественныхъ вопросовъ, къ рѣшенію которыхъ мы до-сихъ-поръ даже и не приступали. Разборъ "Переписки" Гоголя и вообще послѣднихъ годовъ его жизни неминуемо долженъ опереться на разборѣ самихъ принциповъ, которымъ онъ служилъ въ это время. Но этимъ же принципамъ служили и служатъ у насъ не одинъ Гоголь, а сотни тысячъ людей. Такимъ-образомъ судъ надъ этими принципами -- дѣло важное, трудное, къ которому нельзя приступать легкомысленно.
Чѣмъ кончится эта исторія -- сказать напередъ трудно; по-крайней-мѣрѣ нельзя не признать занимательности, которую получило теперь дли всѣхъ каждое слово о Гоголѣ. Сочиненія его, недавно-напечатанныя новымъ изданіемъ, опять разошлись почти всѣ. Всякая новая строчка Гоголя, открываемая въ бумагахъ, сохранившихся послѣ его смерти, возбуждаетъ живѣйшее любопытство.
Имѣя въ виду говорить о новыхъ открытіяхъ но атому предмету, мы считаемъ нелишнимъ предварительно отдать себѣ отчетъ въ какомъ положеніи находится вопросъ о Гоголѣ въ настоящую минуту.
Этотъ вопросъ прошелъ до-сихъ-поръ два періода. Первымъ былъ періодъ критикъ собственно-литературныхъ, старавшихся опредѣлить отношеніе произведеніи Гоголя къ другимъ произведеніямъ нашей словесности и оцѣпить ихъ художественное достоинство; періодъ этотъ продолжался отъ перваго появленія Гоголя въ печати до выхода "Переписки съ друзьями". Второй періодъ можно назвать періодомъ критикъ нравственныхъ, имѣвшихъ въ виду оправдать или осудить Гоголя на основаніи признаніи или непризнаніи истинными тѣхъ принциповъ, которымъ послужилъ Гоголь въ своей "Перепискѣ съ друзьями". Этотъ періодъ сосредоточивается собственно около 184-7 года, то-есть времени выхода въ свѣтъ "Переписки", но отголоски его слышатся но-временамъ и теперь. Въ свое время толки, вызванные появленіемъ этой книги, были столько же, если не больше, занимательны, сколько, передъ этимъ, занимательны были толки о художественномъ значеніи произведеній Гоголя. Къ-сожалѣнію, толки о нравственномъ значеніи "Переписки" Гоголя представляли такъ же мало основательности, какъ и сужденія о художественномъ достоинствѣ прежнихъ его произведеніи. Вооружались противъ Гоголя, или заступались за него во имя какихъ-то принциповъ, а самыхъ принциповъ не объявляли, считая ихъ почему-то общепринятыми, или не отдавали въ нихъ отчета, вѣроятно, воображая ихъ непогрѣшительными и, слѣдовательно, нетребующими и даже недопускающими разбора. Вопросы, вызванные сочиненіями Гоголя, были сами-по-себѣ въ высшей степени интересны; но отвѣты критики ограничивались голословными похвалами или порицаніями. Если же дѣло доходило, какъ говорится, до корней, то благоразумные критики прибѣгали къ уклончивымъ, загадочнымъ фразамъ. Были, конечно, исключенія; явилось нѣсколько статей весьма-замѣчательныхъ, но въ общемъ итогѣ оба эти періода критики были чѣмъ-то въ родѣ выстрѣловъ на воздухъ. Они прошли мимо самой сущности дѣла, хотя въ то же время нельзя сказать, чтобъ они были и совершенно безплодны. Важною заслугою ихъ было уже и то, что они разбудили вниманіе публики къ литературѣ, показавъ ей, какъ тѣсно можетъ быть связано литературное дѣло съ дѣломъ жизни, и такимъ-образомъ вызвали потребность новой критики, которая, безъ всякаго сомнѣнія, будетъ плодотворнѣе критики двухъ означенныхъ періодовъ. Дѣло въ томъ, что послѣ всѣхъ этихъ толковъ теперешніе читатели уже не увлекутся бездоказательными возгласами о писателѣ, не умилятся отъ сердечныхъ изліяній критика, не понесутъ рабскаго, слѣпаго поклоненія безотчетнымъ движеніемъ чьей бы то ни было души. Читателямъ уже надоѣли крики во имя темныхъ, невысказываемыхъ принциповъ; имъ надобенъ теперь умный, добросовѣстный разборъ самыхъ принциповъ. Ихъ пересталъ тѣшить обманчивый призракъ правды, дающій душѣ дремать въ тлетворномъ покоѣ произвольнаго невѣдѣніи; имъ понадобилась самая правда, quand même... А только тотъ разборъ, который явится вооруженный фактами и смѣлымъ стремленіемъ къ правдѣ, можетъ удовлетворить теперешнихъ читателей.