Г. Николай М* напечаталъ въ "Опытѣ" два письма Гоголя къ своему другу въ Петербургъ; но въ "Запискахъ" эти же письма перепечатаны съ большею близостью къ подлинникамъ, за что нельзя не поблагодарить издателя. Изъ тѣхъ мѣстъ, которыя были пропущены въ прежнемъ изданіи, открываются очень-интересныя стороны Гоголя.
Къ этимъ дружескимъ письмамъ г. Николай М* присоединилъ нѣсколько писемъ Гоголя къ матери, на которыя также нельзя не обратить вниманія.
Изъ этихъ откровенныхъ писемъ Гоголя мы узнаёмъ, что онъ питалъ сильное отвращеніе къ Нѣжинскому Лицею. Жизнь свою въ этомъ лицеѣ называетъ онъ "горькимъ заточеньемъ"; съ нетерпѣньемъ "носитъ иго школьнаго педантизма"; удивляется, что въ этомъ "глупомъ" заведеніи могъ хотя чему-нибудь научиться {См. письма его; къ Высоцкому отъ 17-го января 1827 и отъ 26-го іюня 1827, и къ матери отъ 1-го марта 1827. "Зап." I, 43, 60, 62.}. Весь нѣжинскій міръ онъ описываетъ самыми черными красками:
"Я совершенно весь истомленъ (пишетъ онъ къ Высоцкому отъ 26-го іюня 1827 года), чуть движусь. Не знаю, что со мною будетъ далѣе. Только я и надѣюсь, что поѣздкою домой обновлю немного свои силы. Какъ чувствительно приближеніе выпуска, а съ нимъ и благодѣтельной свободы! Не знаю, какъ то на слѣдующій годъ перенесу это время!... Какъ тяжко быть зарыту вмѣстѣ съ созданьями низкой неизвѣстности въ безмолвіе мертвое! Ты знаешь всѣхъ нашихъ существователей, всѣхъ, населившихъ Нѣжинъ. Они задавили корою своей земности ничтожнаго самодовольствія высокое назначеніе человѣка. И между этими существователими и долженъ пресмыкаться... Изъ нихъ ни исключаются и дорогіе наставники наши Только между товарищами, и то немногими, нахожу иногда, кому бы сказать что-нибудь".
Въ откровенныхъ письмахъ къ своему другу Гоголь съ комической стороны описываетъ почти всѣхъ окружающихъ его людей. Пропускаемъ эти описанія и ограничиваемся одною выпискою изъ письма къ г. Высоцкому ("Зап." I, 49):
"Не знаю, можетъ ли что удержать меня ѣхать къ Петербургъ, хотя ты порядкомъ пугнулъ и пристращалъ меня необыкновенною дороговизною, особенно сьѣстныхъ припасовъ. Болѣе всего удивило меня, что самые пустяки такъ дороги, какъ то: манишки, платки, косынки и другія бездѣлушки. У насъ, въ доброй нашей Малороссіи, ужаснулись такихъ цѣнъ и убоялись, сравнивъ суровый климатъ нашъ, который еще нужно покупать необыкновенною дороговизною, и благословенный малороссійскій, который достается почти даромъ; а потому многіе изъ самыхъ жаркихъ желателей уже навострить лыжи обратно въ скромность своихъ недальнихъ чувствъ и удовольнились ничтожностью, почти вѣчною."
Не знаемъ, въ какой мѣрѣ должно считать справедливыми эти жалобы на лицей и сатирическія выходки противъ учителей и товарищей; по-крайней-мѣрѣ изъ нихъ положительно выходитъ, что на Гоголя прежде всего и сильнѣе всего дѣйствовала отрицательная сторона окружавшихъ его предметовъ.
Итакъ, Гоголь рвался оставить поскорѣе Нѣжинъ, чтобъ -- какъ онъ выражается въ этомъ же письмѣ -- "ожить отъ мертваго усыпленія, отъ ядовитаго истомленія, вслѣдствіе нетерпѣнія и скуки".
Считая нѣжинскую жизнь "ничтожностью почти вѣчною", Гоголь мечталъ о Петербургѣ, какъ о странѣ обѣтованной, въ которой, будто, никто не пропадаетъ въ ничтожествѣ:
"Ежели объ чемъ я теперь думаю (пишетъ онъ къ матери отъ 26-го февраля 1827 года), такъ это все о будущей жизни моей. Во снѣ и на яву мнѣ грезится Петербургъ къ нимъ вмѣстѣ и служба государству" ("Зап." I, 35).