"Если бы судьба бросила его (то-есть Гоголя) въ міръ круглымъ сиротою, то, съ этимъ инстинктомъ всматриваться во все его окружающее, съ этимъ даромъ по видѣнному угадывать невиданное и изъ отдѣльныхъ, несвязныхъ частицъ строить цѣлое, онъ во всякомъ случаѣ сдѣлался бы, такъ или иначе, художникомъ. Пускай бы онъ родился въ самомъ монотонномъ уголкѣ Россіи, посреди какихъ-нибудь зырянъ, или калмыковъ: онъ и тамъ высосалъ бы изъ родной почвы соки для цвѣтовъ воображенія и плодовъ мыслящаго духа. По судьба назначила ему увидѣть свѣтъ въ странѣ, но замѣчанію Линнея, самой разнообразной естественными произведеніями, и посреди племени, одареннаго всѣми видоизмѣненіями чувствъ, отъ совершеннаго равнодушія къ житейскимъ выгодамъ и отсутствія всякой энергіи до неугомонной предпріимчивости и горячаго пристрастія къ любимой мечтѣ,-- отъ беззаботнаго, лѣниваго смѣхотворства до глубочайшихъ, мрачныхъ, или торжественныхъ движеній сердца,-- посреди племени, у котораго пѣсня звенитъ, вся отъ начала до конца, богатыми риѳмами -- чистый, благородный металлъ поэзіи -- и каждымъ почти словомъ питаете воображеніе. Небо сіяетъ въ ней мѣсяцемъ и звѣздами надъ дворомъ "краевой дивчины"; роза плыветъ по водѣ, эмблематически выражая потерю цвѣтущей молодости; отъ яркости нарядовъ красавицы вспыхиваетъ дубрава, черезъ которую она ѣдетъ къ суженому; влюбленная козачка молитъ Бога собрать ея вздохи, "какъ цвѣты" и поставить у изголовья "милаго", чтобъ онъ проснувшись вспомнилъ о ней. А пѣсни матерей и женъ бывшаго воинственнаго сословія! а мужественныя рапсодіи бандуристовъ, звучащія крѣпкою рѣчью, унылыя и вмѣстѣ торжественныя!... Каково такая поэзія должна была подѣйствовать на душу будущаго автора "Тараса Бульбы" и живописца украинской природы?" (I, 9--10).
На мѣсто этихъ лирическихъ изліяній автора намъ пріятнѣе было бы найдти въ главѣ о дѣтствѣ Гоголя побольше свѣдѣній о его матери и объ отцѣ, которые дѣйствительно не могли не дѣйствовать на ребенка. Но о матери его мы находимъ тутъ только слѣдующую выинску изъ en письма къ автору:
"Въ Малороссіи назадъ, пятьдесятъ лѣтъ, большая трудность была въ воспитаніи дѣтей небогатымъ людямъ, къ числу которыхъ принадлежали и мои родители, а женщинамъ не считали даже нужнымъ доставлять образованіе. Мои родители не были такихъ мыслей. Отецъ мой {Мать Гоголя была дочь надворнаго совѣтника Косяровскаго, какъ видно изъ его метрическаго свидѣтельства (I, 4).} для того служилъ, чтобъ имѣть способъ образовать насъ и много трудился, прежде въ военной службѣ, которая была тогда очень тяжела, и когда потерялъ здоровье для той службы, то перешелъ въ штатскую, и тогда было началось мое воспитаніе, когда онъ былъ въ Харьковѣ губернскимъ почтмейстеромъ. И когда ему объявили доктора, что онъ лишится отъ излишняго прилежанія зрѣнія, то оставилъ службу и переѣхалъ въ свой маленькій хуторокъ, и окончилось мое воспитаніе, продолжавшееся всего 1 годъ. Потомъ выдали меня 14 лѣтъ за моего добраго мужа, въ 7 верстахъ живущаго отъ моихъ родителей. Ему указала меня Царица Небесная, во снѣ являясь ему. Онъ меня тогда увидалъ, не имѣющую году, и узналъ, когда нечаянно увидалъ меня въ томъ же самомъ возрасти, и слѣдилъ за мной во асѣ возрасты моею дѣтства". (I, 17).
Все это очень-любопытно и какъ-нельзя-лучше характеризуетъ и эпоху, въ которую родилась почтенная мать нашего поэта, и ея собственную личность. Но г. Николай М* находитъ, что "эти послѣднія "слова характеризуютъ сферу первыхъ понятій и вѣрованій Гоголя" болѣе, нежели все, что было имъ до-сихъ-поръ сказано, и потому совѣтуетъ читателю "обратить на нихъ особенное вниманіе". Мы послѣдовали его совѣту и нѣсколько разъ внимательно прочитали эти строки; по сколько ни вдумывались въ лихъ, никакъ не могли догадаться, какое отношеніе могутъ онѣ имѣть къ "сферѣ первыхъ понятіи и вѣрованій Гоголя".
Объ отцѣ Гоголя, кромѣ-того, что уже извѣстно было изъ "Опыта", мы не узнаемъ изъ "Записокъ" собственно ничего новаго, кромѣ содержанія двухъ его комедіи, разсказаннаго г. Николаемъ М* въ томъ видѣ, въ какомъ оно передано ему матерью Гоголя, часто видавшею эти комедіи своего мужа на Кибинскомъ {Селѣ Кибинцахъ, въ сосѣдствѣ деревни Гоголя, жилъ на покоѣ бывшій министръ, Дмитрій Прокофьевичъ Трощинскій, въ то время у богатыхъ помѣщиковъ было въ обычаѣ устроивать у себя въ помѣстьяхъ домашніе театры. Такой театръ былъ и въ Селѣ Кибинцахъ. Старикъ-Гоголь былъ дирижеромъ этого театра и главнымъ его актеромъ. Онъ ставилъ на сцену и собственнаго сочиненія пьесы, на малороссійскомъ языкѣ. ("Зап." T. 1, стр. 12).} Театрѣ и заполнившею кое-что изъ разговоровъ дѣйствующихъ лицъ. Еще не знавши объ этихъ пьесахъ, г. Николай М* догадывался, что эпиграфы къ "Сорочинской ярмаркѣ" и "Майской ночи", подъ которыми Гоголь подписалъ просто: "изъ малороссійской комедіи", заимствованы изъ комедій его отца. Теперь подтверждается эта догадка и мы съ удовольствіемъ передаемъ читателямъ эту любопытную новость:
"Теперь я могу (говоритъ г. Николай М*) отчасти оправдать свою прежнюю догадку, найдя въ числѣ упомянутыхъ эпиграфовъ одинъ несомнѣнный отрывокъ изъ комедіи Василія Гоголя. Этимъ я обязанъ достойной матери нашего поэта, которая часто видала двѣ комедіи своего покойнаго мужа на кибинскомъ театрѣ и помнитъ кое-что изъ разговоровъ дѣйствующихъ лицъ.
"Первая изъ комедій Гоголева отца называлась двойнымъ титуломъ: Романъ и Параска, или (другое названіе позабыто). въ этой пьесѣ представлены мужъ и жена, жившіе въ домѣ Трощнискаго на жалованьи, или на другихъ условіяхъ, и принадлежавшіе, какъ видно, къ "высшему лакейству". Они явились во комедіи подъ настоящими именами, только въ простомъ крестьянскомъ быту, и хотя разыгрывали почти то же, что случалось у нихъ въ дѣйствительной жизни, но не узнавали себя на сценѣ. Трощинскій былъ человѣкъ Екатерининскаго вѣка и любилъ держать при себѣ шутовъ; но итогъ Романъ былъ смѣшонъ только своимъ тупоуміемъ, которому бывшій министръ юстиціи не могъ достаточно надивиться. Что касается до жены Романа, то она была женщина довольно прыткая и умѣла водить мужа за носъ. Такою она представлена и въ комедіи.
"Дѣйствіе происходить въ малороссійской хатѣ, убогой, но чистенькой. Параска сидитъ у печи и прядетъ. Входитъ мужикъ, хороню одѣтый, и говорить:
"-- Здорово буди, кумо! А кумъ де?
"Параска.-- На печи.