Валятся сами въ ротъ галушки;
а должностною и всякою другою суетою, быть-можетъ, устремилъ его душу къ благословенному краю, гдѣ человѣкъ еще оставляетъ себѣ досугъ и пофилософствовать и полѣниться; быть-можетъ...
Но дѣло въ томъ, что ни Петербургъ не виноватъ въ поэтическомъ представленіи Малороссіи, какое мы встрѣчаемъ у Гоголя, ни сама Малороссія; во всемъ виновата творческая фантазія Гоголя. Она умѣла отъискать вездѣ поэтическіе мотивы, скрытые для обыкновеннаго взгляда, и обаяніемъ искусства придать имъ краски дѣйствительности.
И это обаяніе искусства такъ сильно, что даже людямъ, знавшимъ предметъ въ его прозаической дѣйствительности, онъ начинаетъ казаться тѣмъ, чѣмъ захочетъ его представить поэзія. Вотъ, какъ, напримѣръ, г. Николай М* говоритъ отъ своего лица о жизни малороссійскихъ помѣщиковъ прежняго времени, изображенныхъ Гоголемъ впослѣдствіи въ его повѣстяхъ:
"Малороссійскіе помѣщики прежняго времени жили въ деревняхъ своихъ весьма просто: ни въ устройствѣ домовъ, ни въ одеждѣ не было у нихъ большой заботы о красотѣ и комфортѣ. Поющія двери, глиняные полы и экипажи, дающіе своимъ звяканьемъ знать прикащику о приближеніи господь,-- все это должно было бить такъ и въ дѣйствительности Гоголева дѣтства, какъ оно представлено имъ въ жизни старосвѣтскихъ помѣщиковъ. Это не кто другой, какъ онъ самъ, вбѣгалъ прозябну въ въ сѣни, хлопалъ въ ладоши и слышалъ въ скрипѣніи двери: "батюшки, я зябну!" Это онъ вперялъ глаза въ садъ, изъ котораго глядѣла сквозь растворенное окно майская темная ночь, когда на столѣ стоялъ горячій ужинъ и мелькала одинокая свѣча въ старинномъ подсвѣчникѣ. Покрытая зеленою плесенью крыша и крыльцо, лишенное штукатурки, представлялись ею глазамъ, когда онъ, переѣхавъ пажити, лѣзущія въ экипажъ, приближался къ родному дому, и старосвѣтскіе помѣщики были портреты почтенной четы отходящихъ изъ нашего міра старичковъ, которые мирною жизнью, исполненною тихой любви и довольства, лелѣяли дѣтское сердце поэта, какъ теплая, свѣтлая осень лелѣетъ молодые посѣвы" (T. I, стр. 7).
Это изображеніе обстановки, окружавшей будто-бы первое дѣтство Гоголя, взято, очевидно, изъ Гоголевыхъ же сочиненій; по, спрашивается, много ли тутъ останется поэтическаго, если отъ всего этого отнять его глаза?
Г-ну Николаю М* хотѣлось, во что бъ ни стало, отъискать въ дѣйствительности все то, что встрѣтилось ему въ поэтическомъ представленіи Гоголя. Вслѣдствіе этого онъ приходитъ иногда къ весьма-страннымъ заключеніямъ; напримѣръ:
Въ повѣстяхъ Гоголя есть идиллическое лицо Аѳанасіи Ивановичи, который "былъ когда-то секунд-майоромъ". Извѣстно также, что у Гоголя былъ дѣдушка, названный въ его метрическомъ свидѣтельствѣ майоромъ. Изъ этого г. Николай M* выводить, что Гоголь рисовалъ своего Аѳанасія Ивановича именно съ него. По-крайней-мѣрѣ другихъ доказательствъ на это мы не нашли въ "Запискахъ" (см. т. I, стр. 4).
Еще примѣръ: Въ сочиненіяхъ Гоголя, особенно позднѣйшихъ, замѣтны чрезвычайно-сильныя и глубокія нравственныя и религіозныя убѣжденія. Г. Николай М*, неизвѣстно почему, утверждаетъ, что "сѣмена этихъ убѣжденій заронили въ душу Гоголя охлажденныя старостью рѣчи прототиповъ Аѳанасія Ивановича и Пульхеріи Ивановны" (т. I. стр. 7), то-есть его дѣдушки и бабушки, хотя Гоголь никогда не открывалъ намъ, кому онъ обязанъ этими убѣжденіями.
Очень-естественно, что, принявъ такую невѣрную методу для опредѣленія "первыхъ поэтическихъ личностей, напечатлѣвшихся въ душѣ Гоголя", и "первыхъ вліяній, которымъ подвергались его способности", г. Николай М* долженъ былъ, на мѣсто доказательствъ, говорящихъ уму, прибѣгать къ общимъ мѣстамъ дѣйствующимъ на сердце, какъ увѣряли старинныя риторики. Какъ иначе назвать, напримѣръ, слѣдующее мѣсто: