Изъ этого видно, что всѣ наши разсужденія о томъ, какъ на такого-то человѣка дѣйствовали такіе-то и такіе-то предметы въ его дѣтствѣ, Остапутся не болѣе, какъ пріятнымъ препровожденіемъ времени, пока не найдутся документы, которые бы ихъ подтвердили положительно; а до-тѣхъ-поръ, при всей своей благовидности, они не выйдутъ изъ сферы предположеній и догадокъ, рѣдко къ чему-нибудь ведущихъ, и только будутъ напрасно запутывать дѣло. Приведемъ примѣръ:
Г. Николаю М* попадается въ какой-то лѣтописи имя Остапъ Гоголь. Ему тотчасъ же приходитъ на мысль: не этого ли Остапа изобразилъ Гоголь въ своей повѣсти "Тарасъ Бульба"? Услужливая фантазія г. Николая М*, которой нельзя отказать въ плодовитости, создаетъ цѣлую поэтическую личность изъ пяти строчекъ, найденныхъ имъ въ лѣтописи объ этомъ Остапѣ.
"Исторія (говоритъ онъ) молчитъ о Гоголяхъ вовсе продолженіе ожесточенныхъ войнъ за Унію, и только въ эпоху Богдана Хмельницкаго выноситъ изъ темной неизвѣстности одного Гоголя. То былъ Остапъ Гоголь, полковникъ подольскій. Объ немъ говорится въ лѣтописяхъ при описаніи битвы на Дрижиполѣ (1655); потомъ его имя упоминается, въ исчисленіи отсутствующихъ полковниковъ, подъ о переяславскими статьями"; наконецъ, въ "Лѣтописи Самовидца" онъ является рядомъ съ Петромъ Дорошенкомъ, которому онъ одинъ изъ полковниковъ остался до копна вѣренъ и послѣ котораго еще нѣсколько времена отстаивалъ подвластную себѣ часть Украйны. Небольше пяти строкъ посвятилъ лѣтописецъ этому образчику казацкой неугомонности, но и изъ нихъ видно(?), какого сорта это быль характеръ. Остапъ Гоголь ѣздилъ въ Турцію посломъ отъ Дорошенка въ то время, когда уже всѣ другіе полковники вооружились противъ этой "вихреватой головы", какъ называли пана Петра запорожцы и когда Дорошенко колебался между двумя мыслями; сѣсть ли ему на бочку пороху и взлетѣть на воздухъ, или отказаться отъ гетманства. Можетъ быть, только Остапъ Гоголь и поддерживалъ такъ долго его безразсудное упорство, потому что, оставшись послѣ Дорошенка одинъ на опустѣломъ нравомъ берегу Днѣпра, онъ не склонился, какъ другіе, на убѣжденія Самойловича, а пошелъ служить, съ горстью преданныхъ себѣ (ему?) Козаковъ, воинственному Яну Собѣскому и, разгромивъ съ нимъ подъ Вѣною Турокъ, принялъ отъ него опасный титулъ гетмана, который не подъ силу пришло носить самому Дорошенку. Что было съ нимъ потомъ и какая смерть постигла этого, какъ но всему видно, энергическаго человѣка, лѣтописи молчать. Кто боевая фигура, можно сказать, только выглянула изъ мрака, сгустившагося надъ украинскою стариною, освѣтилась на мгновеніе кровавымъ пламенемъ войны и утонула снова въ темнотѣ.-- И какому лѣтописцу его времени было дѣло до Остапа Гоголя полковника отдаленной надднѣстрянской Украйны и потомъ гетмана небольшой дружины Козаковъ, обрывка грозной тучи, вызванной чародѣемъ Хмѣльницкимъ на бой съ громами польскихъ магнатовъ?"
Все это, можетъ-быть, и такъ; но есть ли поводъ думать, что Гоголь въ дѣтствѣ зналъ объ этомъ Остапѣ? что его имѣлъ онъ въ виду при созданіи своего Остапа? Кажется, въ этомъ не увѣренъ и самъ г. Николай М*.
"Но это имя (продолжаетъ онъ), выброшенное волнами событій на широкій берегъ исторіи, до сихъ поръ отрѣшенное отъ живыхъ интересовъ нашего ума и чувства, вяжется теперь (?) съ другимъ подобнымъ именемъ, которое отмѣчено въ лѣтописяхъ міра(?!) болѣе яркой и привѣтливо сіяющей звѣздой. Конечно, ни одинъ лучъ въ сіяніи этой звѣзды не зависитъ отъ зловѣщаго блеска, озарившаго личность Остапа Гоголя: но любопытно, однакожъ, знать, въ какомъ разрядѣ людей, въ. какомъ быту и при какихъ обстоятельствахъ вырабатывалась въ минувшіе вѣка жизненная сила, которой въ наши дни, дивной игрой природы, сообщился таинственный огонь поэзіи".
Хотя въ этихъ фразахъ много мистицизма, однакожь на столько-то онѣ понятны, чтобъ видѣть, что г. Николай М* соблазнился сходствомъ именъ -- и больше ничего. Весьма-вѣроятно, что въ дѣтствѣ Гоголь даже и не слыхалъ объ этомъ Остапѣ, такъ-какъ его нѣтъ въ его дворянскомъ протоколѣ. Но еслибъ даже впослѣдствіи, когда Гоголь сталъ заниматься чтеніемъ малороссійскихъ лѣтописей и, слѣдовательно, могъ добраться и до этого Остапа, эта личность и поразила дѣйствительно его фантазію, то и въ этомъ случаѣ кстати ли относить это къ числу его дѣтскихъ впечатлѣніи?
Вообще, при опредѣленіи первыхъ поэтическихъ личностей, напечатлѣвшихся въ душѣ Гоголя, и первыхъ вліяній, которымъ подвергались его способности, г. Николай М* слѣдовалъ, кажется, методѣ несовсѣмъ-вѣрной: онъ относилъ къ числу дѣтскихъ впечатлѣній Гоголя почти все то, что находилъ въ его первыхъ литературныхъ произведеніяхъ. По намъ извѣстно, что Гоголь выѣхалъ изъ Малороссіи, когда ему было двадцать лѣтъ, и потомъ уже началъ писать свои малороссійскія повѣсти, живя въ Петербургѣ. Слѣдовательно, основываясь на этихъ повѣстяхъ, мы имѣемъ только право сказать: вотъ какою Малороссіи представлялась Гоголю- юношѣ, когда онъ смотрѣлъ на нее издали.
Спора нѣтъ, что въ повѣстяхъ Гоголя Малороссія представлена страною чрезвычайно-поэтическою; но находить причину этой поэзіи въ богатомъ климатѣ Малороссіи, въ даровитости малороссійскаго племена, въ его "звенящей богатыми рифмами" пѣснѣ и "полномъ живаго интереса" преданіи, какъ это дѣлаетъ г. Николай М* -- значитъ, вопервыхъ, смотрѣть на Малороссію не безпристрастными глазами, а вовторыхъ, забывать отношенія творческой фантазіи къ предметамъ дѣйствительности.
Что касается самой Малороссіи, стоить только заглянуть въ адрес-календарь, чтобъ удостовѣряться, какими людьми всего больше снабжаетъ Россію эта "поэтическая" страна. Всѣ эти малороссійскія фамиліи, которыми наполнены списки нашихъ столичныхъ и губернскихъ чиновниковъ (не считая множество такихъ, которые передѣлали свои имена на великорусскій ладъ), скорѣе указываютъ на Малороссію какъ на колыбель юристовъ, нежели поэтовъ. Такимъ образомъ скорѣе надобно бы удивиться, что изъ среды, такъ богато-надѣленной практическими стремленіями и способностями, могла выйдти цѣла поэтическая натура Гоголя, нежели приписывать что-нибудь ея вліянію.
Да и самъ Гоголь, пока онъ жилъ въ Малороссіи, неслишкомъ восхищался окружавшею его дѣйствительностью: она скорѣе представляла ему предметъ для сатиры, какъ это мы увидимъ изъ его писемъ къ школьному товарищу его, Высоцкому, въ первый разъ напечатанныхъ г. Николаемъ М* въ его "Запискахъ". Такимъ-образомъ, если искать виновника идиллическихъ представленій Гоголя о Малороссіи, такъ этимъ виновникомъ скорѣе всего можно назвать Петербургъ. Онъ своей холодной и сырой атмосферой заставилъ его вспомнить съ сожалѣніемъ о роскошныхъ садахъ Малороссіи; онъ, дороговизною съѣстныхъ и всякихъ другихъ припасовъ, могъ заставить его подумать съ любовью о той сторонѣ, гдѣ, по выраженію пушкинскаго гусара,