III.
(1860--1871.)
Извѣстное изреченіе древнихъ: "tempora mutantur et nos mutamur in illis" -- невольно приходитъ на память, если сопоставить Сѣрова до 1860 г. съ Сѣровымъ послѣ этого времени. Всѣ черты характера, выплывавшія съ такою силой въ разсмотрѣнныхъ нами періодахъ, какъ-то: нерѣшительность, сомнѣнія, стремленія къ какимъ-то "невѣдомымъ берегамъ",-- словомъ, все, что мучило и терзало его до сихъ поръ, въ этомъ періодѣ уступаетъ мѣсто качествамъ противуположнымъ; здѣсь мы видимъ уже полную увѣренность въ себѣ, сознаніе своего "я", какъ нѣчто самостоятельное, самобытное; смѣлыми и твердыми шагами приближается онъ къ "цѣли", ни на минуту не сомнѣваясь въ томъ, что все, совершаемое имъ, сдѣлано основательно, сознательно и какъ слѣдуетъ. Напрасно стали бы мы искать здѣсь тѣхъ выраженій, которыми такъ богата его переписка до этого періода; напротивъ, въ это время ярко выступаютъ самосознаніе и самоувѣренность. Какъ контрастъ съ предыдущими письмами, позволимъ себѣ привести отрывокъ изъ его письма, относящагося въ этой эпохѣ дѣятельности. Вотъ что мы находимъ въ письмѣ къ М. П. Анастасьевой:
"Въ поощреніи я вовсе не нуждаюсь, зная, что свое дѣло ум ѣ ю получше другихъ и судей надо мной въ Росс і и вовсе и н ѣ тъ " (5 февраля 1861 г.).
Или нѣсколько позже онъ писалъ по поводу "Юдиѳи" той же М. П. Анастасьевой:
"А что все это (рѣчь идетъ о его "Майской ночи" и романсахъ) предъ моей нынѣшней партитурой?! И толкъ, и блескъ, и драматизмъ, и нѣга, и страстность, и святые восторги -- все это, скажу безъ "ложной скромности",-- все это есть въ моей "Юдиѳи". "Юдиѳь" моя въ общемъ ни мало несерьезнѣе (т. е. не скучнѣе) "Роберта" или "Гугенотовъ", не говоря уже о "Тангейзерѣ" и "Лоэнгринѣ" (29 августа 1862 года).
Вотъ какимъ тономъ заговорилъ Сѣровъ. Причины намъ кажутся понятными, если принять во вниманіе двадцать лѣтъ его трудовъ надъ собой; за это время онъ обогатилъ себя громадными познаніями, пріобрѣлъ громкое имя и, убѣдившись, "на какомъ Пегасѣ и куда онъ ѣдетъ", съ сорокалѣтняго своего возраста окончательно предалъ себя служенію возлюбленной музы. Хотя онъ еще нѣкоторое время не оставляетъ и критической дѣятельности, но главное вниманіе обращаетъ на композиторскую.
Всѣ страхи, сомнѣнія и колебанія насчетъ "будущности" его оставили; не оставила его лишь одна спутница -- непрошенная и крайне надоѣдливая гостья -- бѣдность, нужда. Она его преслѣдуетъ чуть ли не до послѣднихъ дней его жизни и часто онъ жалуется на эти преслѣдованія. Вотъ что мы читаемъ:
"Затѣялся журналъ Искусства, отъ котораго я имѣлъ трудовой копѣйки въ мѣсяцъ болѣе двухсотъ рублей, но, увы, лопнулъ! И вотъ я опять на нищенскомъ положеніи тридцати "канареекъ" (жалованья), которыя я до гроша долженъ вручить матери, а у самого н ѣ тъ и на по дв ѣ, по три нед ѣ ли" (5 февраля 1861 г.).
Или ниже въ томъ же письмѣ онъ говоритъ: