Чрезъ три года онъ писалъ:
"Жизнь, гдѣ бы она ни сказалась; правда, какъ бы она ни была солона; сметливость, искренняя рѣчь къ людямъ à bout portant,-- вотъ моя закваска, вотъ чего хочу и въ чемъ боялся бы промахнуться. Такъ меня кто-то толкаетъ и такимъ пребуду" (7 августа 1875 г.). Едва ли нужны комментаріи къ этимъ мыслямъ.
Въ другомъ мѣстѣ онъ писалъ г. Стасову по поводу "Danse-Macabre" Сенъ-Санса, имѣвшей большой успѣхъ:
"Не музыки намъ нужно, не словъ, не палитры и не рѣзца; нѣтъ, чортъ бы васъ побралъ, лгуновъ, притворщиковъ et tatti quanti,-- мысли живыя подайте, живую бесѣду съ людьми ведите, какой бы сюжетъ вы ни выбрали для бесѣды съ ними" (ноябрь 1875 г.).
Въ этихъ словахъ нельзя не слышать отголоска новаторской критики, сводящей художество на степень одной лишь мозговой работы, изгоняя изъ его области ту часть, въ которой именно и сказывается талантъ-творчество,--вдохновеніе и фантазію. Отнять у художественнаго произведенія эти аттрибуты и творить однимъ умомъ, не значитъ ли это, по справедливому замѣчанію Гончарова, "требовать отъ солнца, чтобы оно давало лишь свѣтъ, но не играло лучами -- въ воздухѣ, на деревьяхъ, на водахъ, не давало бы тѣхъ красокъ, тоновъ и переливовъ свѣта, которые сообщаютъ красоту и блескъ природѣ?" Не есть ли это "искусство безъ искусства"? Не сводится ли этимъ требованіемъ художество на степень ремесла, а художественное произведеніе на степень фотографическихъ снимковъ или стенографическихъ отчетовъ? А что Мусоргскій такъ именно смотрѣлъ на искусство, ясно вытекаетъ изъ слѣдующаго мѣста его автобіографіи:
"Искусство,-- говоритъ онъ,-- есть средство для бесѣды съ людьми, а не цѣль". Исходя изъ убѣжденія, что рѣчь человѣка регулируется строго музыкальными законами, Мусоргскій смотритъ на задачу музыкальнаго искусства, какъ на воспроизведеніе въ музыкальныхъ звукахъ не одного только настроенія чувства, но и, главнымъ образомъ, настроенія р ѣ чи челов ѣ ческой. Къ счастью для Мурсогскаго, талантъ его часто бралъ верхъ надъ разсудкомъ и этому обстоятельству мы обязаны тѣмъ, что онъ оставилъ намъ нѣсколько капитальныхъ вещей; заковать талантъ невозможно, и какъ бы ни было велико вліяніе окружающей среды и ея искусственныхъ преградъ, онъ всегда найдетъ себѣ выходъ и обнаружится въ полномъ блескѣ. Какъ ни старался Мусоргскій "назойливо ковырять въ мало-извѣданныхъ странахъ", залогъ его славы лёжитъ не въ "ковыряньи", а въ тѣхъ страницахъ, въ которыхъ сказался его самородный талантъ, въ которыхъ онъ хоть на время отказался отъ рабской покорности буквѣ новаторскихъ теорій. Можно только сожалѣть о томъ, что такихъ страницъ у него сравнительно меньше, чѣмъ тѣхъ, въ которыхъ онъ желалъ быть "новымъ".
Небезъинтересно также будетъ познакомиться съ способомъ его творческой дѣятельности; въ одномъ изъ писемъ къ Ц. А. Кюи мы находимъ слѣдующее мѣсто, характеризующее, насколько добросовѣстно и серьезно смотрѣлъ онъ на свою задачу, какъ художника: "Наблюдалъ за бабами и мужиками,-- писалъ онъ,-- извлекъ аппетитные экземпляры. Одинъ мужикъ сволокъ съ Антонія въ шекспировскомъ Цезар ѣ. Очень умный и оригинально-ехидный мужикъ! Все сіе мнѣ пригодится, а бабьи экземпляры -- просто кладъ! У меня всегда такъ: я, вотъ, запримѣтилъ кой-какихъ народовъ, а потомъ при случаѣ и тисну" (15 августа 1868 г.).
Это не вымученная, кабинетная работа, а трудъ, составляющій плодъ наблюденій и изученія жизни, и если бы композиторъ придавалъ этимъ наблюденіямъ опоэтизированныя очертанія, облекалъ бы ихъ въ изящную форму, не воспроизводилъ бы ихъ буквально и протокольно, безъ всякаго декорума, то наша музыкальная литература была бы обогащена многими замѣчательными твореніями; въ сожалѣнію, Мусоргскій слишкомъ усердно платилъ свою дань новаторскимъ требованіямъ...
Однако, возвратимся къ его жизни и дѣятельности, представляющимъ собой типичное явленіе для русскаго художника. Онъ крайне нуждался и долженъ былъ искать на сторонѣ занятій, не имѣющихъ ничего общаго съ искусствомъ и отнимающихъ лишь время. Съ авторскимъ гонораромъ, какъ извѣстно, у насъ далеко не уйдешь и, чтобы имѣть хоть какія-нибудь средства къ существованію, нашему художнику приходится прибѣгать къ службѣ или частнымъ занятіямъ. Мусоргскій выбралъ первую; пять лѣтъ, онъ прослужилъ въ инженерномъ департаментѣ (1863--1868 гг.) и вслѣдствіе сокращенія штатовъ долженъ былъ выйти въ отставку. Годъ спустя, онъ получилъ мѣсто въ лѣсномъ департаментѣ министерства государственныхъ имуществъ и здѣсь прослужилъ десять лѣтъ, до 1879 г., когда онъ снова вышелъ въ отставку.
Характерной иллюстраціей его матеріальнаго благостоянія можетъ служить слѣдующій отрывокъ изъ его письма въ В. В. Стасову отъ 15 іюня 1876 г., слѣдовательно, за то время, когда онъ былъ болѣе или менѣе обезпеченъ: