Приступая ко второму періоду дѣятельности Н. П. Мусоргскаго, необходимо сказать, что въ своихъ произведеніяхъ за это время онъ отрекся отъ подражаній и во всѣхъ сферахъ дѣятельности,--инструментальной, оперной и романсовой,--является оригинальнымъ, нерѣдко даже въ ущербъ искусству и его задачамъ.
Не чувствуя особеннаго призванія къ инструментальной музыкѣ, нашъ композиторъ удѣлялъ ей весьма не много мѣста сравнительно съ другими родами. Если упомянуть о симфонической картинѣ В ѣ дьмы (Иванова ночь на Лысой гор ѣ ), сочиненной и инструментованной въ 1867 г., да о двухъ переложеніяхъ бетховенскихъ квартетовъ (F-dur и E-moll) въ двѣ руки въ томъ же году, да о фортепіанной сюитѣ Картинки съ выставки Гартмана,-- выставки акварелей и рисунковъ В. Е. Гартмана, устроенной весною 1874 г. г. Стасовымъ и вдохновившей Мусоргскаго написать десять картинокъ {Въ составъ Выставки вошли: Гномъ, Старый замокъ, Д ѣ ти съ няней {въ Тюльерійскомъ саду), Польская тел ѣ га, Налетъ птичекъ, Два еврея, богатый и б ѣ дный, Споръ бабъ ни рынк ѣ въ Лимож ѣ, Парижскія катакомбы, Избушка бабы-яги на курьихъ ножкахъ и Богатырскія ворота. Написанное въ 1874 г., произведеніе это вошло въ списокъ посмертныхъ произведеній Мусоргскаго.}, какъ воспоминаніе объ этой выставкѣ,--то этимъ перечнемъ и замывается вся инструментальная дѣятельность его за разсматриваемое десятилѣтіе.
Гораздо больше времени и мѣста удѣлилъ композиторъ оперной и романсовой дѣятельности. За это время написаны были Женитьба, о которой мы вкратцѣ упомянули во вступленіи, и Борись Годуновъ на сюжетъ пушкийской драмы.
Что касается Женитьбы на гоголевскій сюжетъ, то къ сказанному о ней прибавимъ лишь нѣкоторыя документальныя данныя. Въ письмѣ къ Ц. Л. Кюи отъ 3 іюля 1868 г. Модестъ Петровичъ пишетъ, между прочимъ, слѣдующее:
"Я покончилъ первую сцену Женитьбы. Первое дѣйствіе дѣлится на три сцены: со Степаномъ -- первая, со свахой -- вторая и съ Бочкаревымъ -- третья... Въ первой сценѣ мнѣ удалось сдѣлать ловкую выходку Степана: когда его зовутъ въ третій разъ, онъ входитъ озлобленно, но сдержанно, разумѣется, и на слова Подколесина: "Я хотѣлъ, братецъ, тебя поразспросить", отвѣчаетъ fortissimo: "Старуха пришла!", совершенно сбивая, такимъ образомъ, надоѣданья барина. Въ настоящее время набросана вчернѣ вторая сцена (со свахой). "Песъ вретъ" и "сѣдой волосъ" очень удались. Думаю, что сценка не дурна и интересна. Въ самомъ концѣ ея, медвѣжья ажитація Подколесина, при словѣ "сѣдой волосъ", вышла очень курьезна. Теперь принимаюсь за Бочкарева. Въ концѣ-концовъ, первое дѣйствіе, по моимъ соображеніямъ, можетъ служить опытомъ, "opéra dialogué".
Мы уже видѣли, что Мусоргскій своимъ мозаичнымъ изученіемъ гоголевскихъ типовъ достигъ только "перемѣнъ интонацій". т.-е. усовершенствованія декламаціи, что составляетъ только одну изъ составныхъ частей, входящихъ въ понятіе объ оперѣ, какъ о художественномъ произведеніи, и едва ли предстоитъ надобность также указать на то, что этотъ опытъ драматической музыки въ проз ѣ (такъ озаглавилъ композиторъ свою партитуру) есть плодъ ума, а не творчества, если подъ послѣднимъ не разумѣть одну лишь технику дѣла; въ низведеніи "оперы" къ сплошному речитативу, сопровождаемому аккордами или аккомпаниментомъ, мы видимъ тотъ ультра-реализмъ, который переходитъ границы искусства, гдѣ художественная красота замѣняется анти-художественной правдой, не имѣющей никакого интереса для большинства, любящаго въ оперѣ, прежде всего, музыку, и которому нѣтъ никакого дѣла до "назойливаго кувырянья" и до вычурныхъ умствованій. Эта кропотливая работа есть сочиненіе на заданную тему, а не результатъ творчества. Такой трудъ можетъ восхитить только глубокихъ знатоковъ техники или же, вѣрнѣе, "страстныхъ" любителей рѣдкостей и "небывалаго".
Не будемъ повторять мнѣніе г. Стасова, который глубоко увѣренъ, что эта "небывало-оригинальная попытка" не останется безъ послѣдователей и подражателей; факты опровергаютъ пока эту надежду: прошло 16 лѣтъ, а мало кто знаетъ о существованіи этой "попытки". Да и самъ Мусоргскій, видимо, немногаго ожидалъ отъ этого "опыта", судя по тому, что, написавъ одинъ актъ еще въ 1868 г., онъ больше къ нему не возвращался. На насъ эта "музыка" произвела такое впечатлѣніе, какъ будто сопровождающій аккомпаниментъ постоянно мѣшаетъ слушать слова гоголевскаго текста. Къ счастью для композитора, онъ предвидѣлъ, что его произведенію угрожаетъ ужасная участь -- быть пищей архивной пыли (участь, которой Женитьба, дѣйствительно, подверглась), и въ слѣдующихъ произведеніяхъ онъ болѣе или менѣе отступилъ отъ этого идеала въ музыкѣ.
Относительно происхожденія этой opera - dialogue, въ письмѣ Мусоргскаго къ В. В. Стасову отъ 2 января 1872 г. находится слѣдующее небезъинтересное мѣсто:
"Въ дорогой для меня вашъ день (день рожденія г. Стасова) вы не выходите изъ моихъ мозговъ. Чѣмъ бы потѣшить дорогаго человѣка? Отвѣтъ безъ малѣйшаго промедленія, какъ у всѣхъ продерзостныхъ головъ: подарить самого себя. Такъ и дѣлаю. Вы знаете, что я дорого цѣню ее, эту Женитьбу, и, правды ради, знайте, что она подсказана Даргомыжскимъ (въ шутку) и Кюи (не въ шутку). Берите же меня, дорогой мой, и дѣлайте со мной, что хотите".
Г. Стасовъ внесъ эту партитуру вмѣстѣ съ другими бумагами и автографами Мусоргскаго въ Императорскую публичную библіотеку, гдѣ она нынѣ и хранится.