Исламей г. Балакирева (фортепіанная фантазія на грузинскія темы)--"лучшее и совершеннѣйшее сочиненіе для фортепіано нашей русской школы и, вмѣстѣ, одно изъ крупнѣйшихъ созданій всей фортепіанной музыки". "Но самое высшее, самое капитальное его изданіе -- это Тамара (фантазія для оркестра, начатая въ 1867 г. и конченная въ 1882 г.), одно изъ совершеннѣйшихъ музыкальныхъ созданій нашего вѣка". Перейдемъ за нимъ въ г. Кюи.
Рѣчь идетъ о Ратклифф ѣ. "Никто изъ публики и критиковъ (слѣдовательно, кто же?) также не понималъ, что дуэтъ послѣдняго акта, по необычайно глубокому чувству и страстности, по красотѣ, есть первый изъ всѣхъ любовныхъ дуэтовъ, какіе только существуютъ въ мірѣ". А говоритъ новаторскій критикъ -- "самое зрѣлое, самое высокое его созданіе". "Въ этой оперѣ Кюи довелъ нервность и выраженіе пламеннаго чувства до послѣднихъ предѣловъ вдохновенія". Г. Стасовъ говоритъ, что г. Кюи писалъ свои критическія статьи "съ истинной талантливостью, пиво, весело, задорно и смѣло".
О Майской ночи г. Римскаго-Корсакова г. Стасовъ повѣствуетъ въ такомъ духѣ: "Эта опера во многомъ уступала Псковитянк ѣ и именно вслѣдствіе этого она гораздо болѣе той нравилась публикѣ" (подумаешь, право, какая странная эта публика: все требуетъ музыки отъ оперы!). Но вотъ онъ переходитъ къ "самому зрѣлому chuef-d'oeuvre'у" -- Сн ѣ гурочк ѣ и говоритъ: "Вся опера--одно изъ капитальнѣйшихъ явленій музыки нашего столѣтія".
"Изъ двухъ великолѣпныхъ, необыкновенно своеобразныхъ симфоній г. Бородина, могучихъ, мужественныхъ, страстныхъ и увлекательныхъ--вторая выше". "Музыкальная его картина Средняя Азія есть одно изъ самыхъ поэтическихъ созданій всей музыки". Но вотъ зашла рѣчь о неоконченной еще до сихъ поръ оперѣ Князь Игорь; тутъ паѳосъ новаторскаго критика доходитъ до своего кульминаціоннаго пункта: "Богатство характеровъ, личностей, элементовъ народно-русскаго и восточнаго (половецкаго), смѣняющіяся трагедія и комедія, страсть, любовь и юморъ, глубокая характеристика, картины природы -- дѣлаютъ оперу Бородина монументальнымъ явленіемъ русской музыки, по силѣ и оригинальности съ Русланомъ Глинки (excusez du peu!) въ однихъ отношеніяхъ, съ Борисомъ Годуновымъ Мусоргскаго въ другихъ отношеніяхъ, оригинальнымъ, новымъ, поразительнымъ-- повсюду". Если бы г. Стасовъ уже давно не пріобрѣлъ себѣ репутаціи безкорыстнаго энтузіаста, то его можно было бы заподозрить въ рекламированіи, судя по такому ловкому "критическому" пріему -- восхвалять неоконченныя произведенія, никому невѣдомыя и никѣмъ неслыханныя. Безъ сомнѣнія, на "товарищей-композиторовъ" такая поощряющая критика должна дѣйствовать весьма ободряющимъ образомъ, такъ какъ они заранѣе увѣрены, что и произведенія, начатыя только, также будутъ сопоставлены съ Русланомъ; но, съ другой стороны, г. Стасовъ оказываетъ имъ медвѣжью услугу, потому что публика послѣ такихъ "монументальныхъ, колоссальныхъ, оригинальныхъ, страстныхъ, небывалыхъ и неслыханныхъ" восхваленій дѣйствительно въ правѣ ожидать отъ произведеній "товарищей" глинкинскихъ красотъ.
Но, кромѣ доброты сердца, г. Стасовъ обладаетъ еще двумя, весьма цѣнными для критика, качествами: даромъ пророчества и откровенностью. Такъ, онъ повѣствуетъ о г. Кюи, намѣревающемся писать третью оперу, что, "безъ сомнѣнія, будущая, третья его опера покажетъ его снова во всей силѣ зрѣлаго таланта". Этотъ же даръ не оставляетъ его, когда онъ говоритъ и о г. Лядовѣ: "Отъ такого силача мысли и формы,-- предсказываетъ г. Стасовъ,--нельзя не ожидать крупныхъ симфоническихъ созданій". Далѣе мы натыкаемся на слѣдующее предвѣщаніе о дальнѣйшей судьбѣ новаторскаго Wunderkind'а, г. Глазунова: "Кажется, нельзя сомнѣваться въ томъ, что Глазунову предстоитъ нѣкогда быть главою русской школы ". Не безынтересна и откровенность г. Стасова; послѣ предсказанія г. Глазунову столь завидной будущности, критикъ приходитъ къ слѣдующему грустному резюме: "Новѣйшіе наши композиторы не избѣгли той самой участи, которая пришлась на долю основателей школы: ихъ или игнорируютъ вовсе, или же ц ѣ нятъ очень низко".
Но вотъ физіономія г. Стасова омрачается, на чело его набѣгаютъ морщины, брови насупляются и въ немъ происходитъ разительная перемѣна; это признаки наступающей бури: ему предстоитъ говорить о "не-своихъ". Первая жертва -- Сѣровъ. "Композиторское его дарованіе,-- говоритъ г. Стасовъ,-- было второстепенно и не заключало индивидуальнаго характера, критическое дарованіе было лишено всякой глубины и солидности, имѣло главною своей чертой -- постоянную шаткость и измѣнчивость убѣжденій". Какъ о композиторѣ, онъ продолжаетъ; "у него было мало творческаго дара и изобрѣтательности"... "Ему хорошо удаются лишь второстепенные, такъ сказать, "декораціонныя" подробности оперы, внѣшній фонъ ея"... "Вторую свою оперу -- Сѣровъ валялъ (вотъ какъ мы теперь выражаемся!) во весь духъ я сдѣлалъ ее достойной балагана". Вслѣдъ за этими лестными отзывами слѣдуетъ пророчество: "Но врядъ-ли оперы Сѣрова найдутъ послѣдователей". "Во второмъ періодѣ критической дѣятельности", представляющей "изумительный образецъ непослѣдовательности, безхарактерности и постояннаго шатанія вправо и влѣво", "Сѣровъ сдѣлался рѣшительныхъ консерваторомъ da ist der Hund bergraben, какъ говорятъ нѣмцы) и ретроградомъ".
Ограничимся этими перлами о Сѣровѣ и перейдемъ къ другому композитору, немного болѣе симпатичному г. Стасову, къ г. Чайковскому. Его онъ признаетъ высоко-даровитымъ симфонистомъ, на котораго, однако, оказало неблагопріятное вліяніе "консерваторское воспитаніе" (г. Стасовъ врагъ всякаго систематическаго образованія въ музыкѣ); всего менѣе считаетъ онъ его способнымъ къ сочиненіямъ для голоса. "Оперы его,-- пишетъ г. Стасовъ, -- многочисленны, но не представляютъ почти ничего замѣчательнаго; это рядъ недочетовъ, ошибокъ и заблужденій... Онѣ лишены искренности творчества и вдохновенія вслѣдствіе безразборчиваго, непрерывнаго, безпредѣльнаго многописанія (г. Стасовъ любитъ, чтобы одну вещь писали 17--20 лѣтъ) и малой критики автора къ самому себѣ", бъ заключеніе мы читаемъ: "Собраніе сочиненій Чайковскаго представляетъ н ѣ сколько произведеній первоклассныхъ и глубоко-талантливыхъ, затѣмъ все остальное посредственно или слабо ". Г. Стасовъ не находитъ даже нужнымъ назвать и перечислить его оперы. На долю гг. Чайковскаго и Рубинштейна новаторскій критикъ отпустилъ всего только одинъ листокъ, исписавъ четыре печатныхъ листа о "своихъ геніяхъ".
Но кто совсѣмъ въ загонѣ,--это г. Рубинштейнъ. Бѣдный А. Г.! и какъ же г. Стасову не сердиться на него, когда онъ основатель нашей музыкальной aima mater, петербургской консерваторіи? Г. Стасовъ, пожалуй, готовъ еще простить ему основаніе русскаго музыкальнаго общества (1859), такъ какъ г. Балакиревъ года два дирижировалъ концертами общества (1867--1869), но не консерваторіи (1862), имѣющей цѣлью дать хоть какое-нибудь систематическое музыкальное образованіе* этого онъ г. Рубинштейну никакъ простить не можетъ. Если новаторскій критикъ еще сравнительно благосклонно отнесся къ г. Чайковскому, то этого нельзя сказать объ отношеніи его къ г. Рубинштейну. Лишь двадцать три строчки удѣлены всей совокупной дѣятельности Антона Григорьевича, въ качествѣ виртуоза-исполнителя, композитора; давшаго цѣлую литературу произведеній во вс ѣ хъ родахъ музыки (оперы, романсы, симфоніи, ораторіи, тріо, дуэты, концерты, квартеты, квинтеты и пр.), педагога и, наконецъ, основателя духовной оперы (объ этой отрасли г. Стасовъ даже и не упоминаетъ). Вотъ что мы здѣсь находимъ:
"Творческая способность и вдохновеніе стоятъ у него на совершенно другой ступени, чѣмъ фортепіанное исполненіе (выше онъ его называетъ феноменальнымъ піанистомъ, -- и на томъ спасибо!) и его многочисленныя произведенія всѣхъ родовъ не возвышаются надъ второстепенностью". Даже тѣ стороны таланта, которыя одинаково присущи "своимъ" и "не-своимъ", въ первомъ случаѣ возвышаются до небесъ, во второмъ же о нихъ еле упоминается новаторами. Такъ, напримѣръ, извѣстно, что г. Рубинштейнъ оріенталистъ по преимуществу, но гг. новаторы тоже писали въ этомъ родѣ; но мы уже знакомы съ эпитетами и паѳосомъ г. Стасова, когда онъ говоритъ о своихъ; любопытно посмотрѣть, какъ онъ относится къ г. Рубинштейну. "Исключенія,-- пишетъ онъ,-- составляютъ, во первыхъ, н ѣ которыя сочиненія въ восточномъ стилѣ!.." "Здѣсь онъ достигаетъ иногда даже значительности, интересности и оригинальности". Выше г. Стасовъ говоритъ, что "восточный элементъ составляетъ характерное отличіе новой русской музыкальной школы" и, конечно, гдѣ только возможно, произведенія этого характера осыпаются знакомыми уже намъ эпитетами; но когда рѣчь зашла о представителѣ "нѣмецкой партіи", хотя бы о той же восточной музыкѣ, мажорный тонъ переходитъ въ минорный; тутъ мы уже встрѣчаемъ всякія оговорки, вродѣ "иногда, даже иныя, нѣкоторыя" и т. п.
"Во-вторыхъ,--продолжаетъ г. Стасовъ,-- сочиненія въ юмористическомъ родѣ, а также иныя, впрочемъ, очень р ѣ дкія, истинно прекрасныя скерцо". Но "юморъ" у "своихъ" выставляется на первый планъ съ подобающими сему случаю прилагательными вродѣ: "великолѣпнѣйшій, чудеснѣйшій, совершеннѣйшій, геніальный" и пр. Разумѣется, и произведенія г. Рубинштейна, какъ и г. Чайковскаго, не упоминаются и не перечисляются. Мы уже не говоримъ о томъ, что г. Стасовъ въ своей статьѣ, озаглавленной Наша музыка за посл ѣ днія 25 л ѣ тъ, вовсе не упоминаетъ о такихъ талантливыхъ композиторахъ, какъ гг. Ивановъ, Соловьевъ, Бларамбергъ, Аренскій и др.