Пусть рассудят о сем чудесном порядке Пророков, последующих один за другим в продолжение двух тысяч лет, и которые многоразличными образами предсказали все, до самомалейших обстоятельств жизни Иисуса Христа: Его смерть, воскресение, посольство Апостолов, проповедь Евангелия, обращение народов и многие другие вещи, относящиеся до основания Христианской веры и до оставления Иудейства.
Пусть рассудят о удивительном исполнении сих Пророчеств, которые так совершенно согласуются с Особою Иисуса Христа, что нельзя не признать того, по крайней мере не желая ослепить самого себя.
Пусть рассудят о состоянии Иудейского народа прежде и после пришествия Иисуса Христа; его цветущее состояние до пришествия Спасителя, и его бедственное положение с того времени, как он их отвергнул: ибо они еще поныне остаются без всякого знака Религии, без храма, без жертв, рассеяны по всей земле, в презрении и отчуждении у всех народов.
Пусть рассудят о всегдашности Христианской Религии, которая существовала непрерывно с начала света, или о святых Ветхого Завета, которые жили в чаянии Иисуса Христа, прежде его пришествия, или о тех, которые Его приняли и которые в Него уверовали по Его пришествии; тогда как никакая другая религия не имела всегдашнего существования, составляющего главнейший признак истинной Религии.
Наконец, пусть рассудят о святости сей Религии, о ее учении, которое все объясняет, всему показывает причину, не исключая самых противоречий, встречающихся в естестве человеческом, и о всех прочих вещах беспримерных, сверхъестественных и божественных, повсюду в ней открывающихся.
И после всего этого пусть рассудят, можно ли сомневаться, что Христианская Религия есть едина истинная и что никакая другая религия не имела никогда ничего ей подобного".
Паскаль, part. II. Art. IV.
"Я должен сознаться, что величество Писаний удивляет меня, святость Евангелия говорит моему сердцу. Рассмотрите книги Философов: со всею их пышностью, как они ничтожны в сравнении с оным! Возможно ли, чтобы Тот, Которого историю оно описывает, был только человеком? Голос ли это энтузиаста или высокомерного основателя сект? Какая кротость, какая непорочность в Его нравах! какая трогательная благодать в Его наставлениях! Какая высота в Его правилах! Какая глубокая премудрость в Его наставлениях! Какое присутствие духа! Какая тонкость и какая точность в Его ответах! Какое владычество над своими страстями! Где человек, где мудрец, которой бы действовал, страдал и умер без слабости и тщеславия? Когда Платон описывает вымышленного ^своего праведника, покрытого всеми укоризнами преступления и достойного всех наград добродетели, он черта в черту описывает Иисуса Христа; подобие столь поразительно, что все Святые Отцы то чувствовали, и никак не можно в том обмануться. Но сколько надобно иметь предрассудков, какое надобно иметь ослепление, чтобы осмелиться сравнить сына Софрониски с сыном Марии! Какое расстояние между тем и другим! Сократ, умирая без болезни, без поругания, легко мог выдержать характер свой до конца; и, если бы сия тихая смерть не украсила жизни его, можно было подозревать, что Сократ со всем умом своим был не что иное, как Софист. Он, говорят, изобрел нравоучение; но другие прежде его исполняли оное на самом деле; он сказал только то, что они делали, и примеры их обратил в правила. Аристид был справедлив прежде, нежели Сократ сказал, чтО такое справедливость; Леонид умер за свое отечество прежде, нежели Сократ поставил должностью любить отечество; Спарта была воздержна прежде, нежели Сократ похвалил воздержность, и прежде нежели он похвалил добродетель, Греция изобиловала мужами добродетельными. Но где Иисус между своих заимствовал сию высокую и чистую нравственность, которой он один был наставником и примером? Из недр самого неистового фанатизма высочайшая мудрость заставила внимать себе; и простоту героических добродетелей почтил презреннейший из народов. Смерть Сократа, спокойно философствующего с своими друзьями, есть самая кроткая, какой только можно желать; смерть Иисуса, умирающего в мучениях, поруганиях, осмеяниях, проклятиях всего народа, есть самая ужаснейшая, какой только можно страшиться. Сократ приняв сосуд с ядом, благословил того, кто оной подавал, и плакал; Иисус посреди ужасных страданий молился за своих свирепых мучителей. Поистине, если жизнь и смерть Сократа есть жизнь и смерть мудреца, то жизнь и смерть Иисуса Христа есть жизнь и смерть Бога. Скажут, что Евангельская История выдумана для удовольствия? Нет! не таковы бывают выдумки. И дела Сократовы, о которых никто не сомневается, на столько засвидетельствованы, как дела Иисуса Христа. Впрочем, это значит удалять затруднение, не уничтожая оного. Никогда Иудейские писатели не могли изобресть ни такого тона, ни такой нравственности; а Евангелие имеет столь великие, столь поразительные и столь совершенно неподражаемые признаки истины, что изобретатель оного был бы удивительнее самого героя".
Ж. Ж. Руссо, Emile, part. 2.
9* Г. Вольтер с намерением помещает мнения, согласные с Христианским учением, чтобы между ими нечувствительно вместить и те, которые оному противны. Где в Евангелии написано, что невинность и чистосердечие неприятны Богу? Напротив, не везде ли они в нем превозносятся? Кто в пример нашего поведения избрал младенца, восставал ли против природной невинности? В котором месте говорит Евангелие, что одно название Христианина достаточно к приобретению всех милостей от Бога и к наследованию вечного блаженства? Нет! не довольно того, что одно название Христианина или знаменитое титло Первосвященника, без исполнения обязанностей, званиями сими налагаемых, не дают права на вечное блаженство; напротив, они еще послужат к большему их обвинению в день общего суда пред народами, неозаренными светом Евангелия. Не всякой говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в царствие небесное; но исполняющий волю Отца Моего, который на небесах. Матф. гл. 7. ст. 21. Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много. Лук. гл. 12. ст. 47. Пусть приходят ко Мне дети; не препятствуйте им: ибо таковых есть царствие Божие. Лук. гл. 18. ст. 16.