-- Я хотела отравиться...
И на изумленно протестующий жест и взгляд Гарримана вынула из-под шали граненый флакон, наполненный какой-то желтоватой жидкостью.
Гарриман схватил ее руку с такой силой, что пальцы разжались, и флакон упал. Пробка вылетела, и на бархатистом коврике, под ногами, растеклось пятно от пролившегося яда.
-- А, что мне делать, что мне делать!.. -- простонала девушка. -- Я одна на целом свете... Что мне делать! -- еще раз горестно повторила она.
И она рассказала ему короткую и трогательную историю. Впоследствии Гарриман узнал ее во всех подробностях.
Смерть матери, смерть отца... Сирота в десять лет. Близких нет. Нет и средств к существованию, так как она родилась в простой рабочей семье.
Ей представляло влачить жалкое существование на улицах Лондона, подобно Гарриману. Между тем у девочки, необыкновенно изящной, с тонкой организацией, очень рано обнаружились исключительные способности к танцам. Ее драматическое и пластическое дарование, экспрессия ее лица невольно обращали внимание.
Но там, где железная дверь судьбы открывается только золотым ключом, одно внимание помочь ей не могло.
Однажды старый Паркер, -- ах, этот добрый Паркер, которого она вспоминает с такой любовью, -- взял ее с собой на скотобойню, где он служил с детских лет и с ее основания сторожем. Паркер сам едва сводил концы с концами, работая, как вол, изо дня в день всю жизнь. Но Эрну он приютил и пригрел лаской одичавшего сердца. Единственным развлечением его стало по воскресеньям втолковывать ребенку, которого он сажал на колени, что наступит пора, когда, наконец, он, Паркер, умеющий, что называется, по кончику хвоста быка определить его возраст, вес и все прочее, -- не то, что этот мясник Гулль! -- сам станет Гуллем, а этот толстый денежный мешок выпустит свое золотое сало, как выпускает его йоркширский боров под ножом, -- и что тогда он, Паркер, устроит ее в школу, в которой ее будут учить всяким этим штукам... При этом он делал выразительный жест ногами.
Может быть, именно постоянная мысль о Гулле, этом мультимиллионере, короле английских свиней, олицетворявшем в его наивном уме весь тот уклад жизни, который раздавил его за шестьдесят пять лет существования, привела его к намерению показать ему Эрну.