Долго, долго разсматривалъ я въ себѣ воспріятое чувство; зря и закрывая глаза, не могъ имъ налюбоваться, и началось оттолѣ первое развитіе ума: потому что сталъ разбирать, соотносить и ставить на мѣсто всѣ подробности. Родной городъ сдѣлался типомъ всѣхъ городовъ, гора типомъ горъ, и что ни слышалъ о другихъ городахъ и горахъ, подводилъ подъ одну свою мѣру и, странное дѣло, это и на возрастѣ осталось, какъ бы опредѣленнымъ вмѣстилищемъ впечатлѣній.
II.
Старая жизнь!.... Я помню ее еще во всей ея цѣлости. Простота, безденежье, дешевизна, трудъ; могучая, характерная жизнь. Тысяча рублей составляла тогда капиталъ и ставила обладателя на высокій пьедесталъ. Маленькій военный чинъ, незначительная гражданская должность вводили въ сословіе господъ и дѣлали авторитетами и аристократіей. Священники, большею частью долговѣчные, неподвижные въ своихъ приходахъ, были своими во всѣхъ семействахъ; они вѣнчали отцевъ, а иногда и дѣдовъ, крестили всю семью и потому были необходимыми гостями во всѣхъ ея праздникахъ, первыми совѣтниками въ добрѣ и въ злополучіи, водились со всѣми прихожанами и охотно хлопотали о бѣдныхъ, раззорившихся и сиротахъ. Преосвященные, превосходительные составляли чуть не олимпъ, отражали честь на всѣхъ, кто къ нимъ приближался; имъ вѣрили, ихъ уважали, боялись, и это гармонически сливалось съ самолюбіемъ каждаго.
Много было добраго въ старой жизни. Но она совершила свой циклъ и несносна сдѣлалась, когда стала разлагаться. Это разложеніе будетъ продолжаться еще не одно поколѣніе, и не скоро снимется старый покровъ, похоронится громадное мертвое, изсохшее тѣло; развѣ вступитъ земля въ первый день творенія и въ сопряженіи конца съ началомъ обновится творческимъ актомъ. Что представляетъ мнѣ сравненіе той жизни съ новою? Одна была тверда, покойна; другая дѣятельна, безпрестанно стремится въ даль, безконечность; одна была ясна, другая свѣтлѣе. Власть въ первой не встрѣчала никакой опозиціи, но она давила на почву мягкую и не разстроивала привычекъ и обычаевъ, не простирала опеки на жизнь и трудъ. Тогда были города, и въ нихъ семьи; теперь государство, въ которомъ личность дышетъ какъ въ обширной средѣ, почти отрекаясь отъ себя самой. Въ старой жизни собственность была тверда на-слово, какъ и всякія взаимныя условія. Теперь право собственности не полное; домъ и все что можно видѣть снаружи во многомъ принадлежитъ не хозяину, и онъ не свободенъ въ своихъ дѣйствіяхъ: служитъ силѣ организующей нерѣдко мнимо, въ страхѣ написаннаго. Тогда было нужно на все позволеніе главы семейства, теперь начальства. Но мы лучше все это увидимъ, ежели удастся мнѣ разсказать, какъ и что на дѣлѣ было.
У меня много было бабушекъ; всѣ онѣ, добрыя, кормили пряниками и подчивали другими сластями. Одна только изъ нихъ была гордая, строгая, сущая аристократка. Это мать первой жены отца и родная бабка моему старшему брату. Прогнѣвавшись на вторую женитьбу, она запретила внуку называть мачиху матерью и дѣтей ея братомъ и сестрою. Повиновеніе было безусловное, и хотя братъ былъ уже поручикомъ, не смѣлъ ослушаться, пока, она была жива. Никогда у насъ не бывала, и только тайно посѣщала насъ ея другая добрая сестра, Мы одни съ отцемъ являлись къ ней. Я получилъ, не знаю уже какой заслугой, обильную дачу коврижекъ и право называть ее бабушкой, но не всегда просто, а болѣе съ эпитетомъ "бабушка Николаева". Подъ конецъ и съ брата Николая снялось запрещеніе, хотя робко, не совсѣмъ рѣшительно, но называть меня этимъ дорогимъ именемъ.
Отъ другой бабушки я впалъ было въ великую бѣду. Мы жили на разныхъ половинахъ въ одномъ домѣ, и хотя шестидесятилѣтній отецъ не смѣлъ безъ благословенія дѣдушки ни вставить, ни выставить у себя зимнихъ рамъ изъ оконъ, однако преступленіе мое возбудило въ немъ неукротимый протестъ. Вотъ что случилось. Кто-то разбилъ въ окнѣ стекло; хотя я былъ крайне смиренъ, но подозрѣніе пало на меня, и когда я отрицался, заплакалъ и побожился, отецъ сильно осердился, укорялъ меня во лжи, въ нечестіи и угрожалъ наказаніемъ. Чувствуя себя правымъ, я вздумалъ перенести дѣло на апеляцію къ бабушкѣ и укрылся у нея. Она повела дѣло не слѣдственнымъ, а сентиментальнымъ порядкомъ и во что бы ни стало рѣшилась не выдавать меня. Выла. она и сама женщина, крутая, но вѣчно не могла же укрывать меня. Отецъ держалъ въ осадѣ, а дѣдушки, верховнаго судіи, въ домѣ не было; былъ я наконецъ исторгнутъ. Дѣло о стеклѣ замялось, а можетъ быть и объяснилось по другимъ даннымъ; но ябеда оставалась для старика нестерпимою. Розга была уже на лице; не знаю, какъ и сохранилъ меня Богъ отъ нея. Ограничилось дѣло рѣзкимъ словеснымъ наставленіемъ, повторявшимся и впослѣдствіи, чуть былъ случай. Много разъ приходилось ласкаться къ отцу, цаловать его и умолять чтобъ забылъ. Однако надобно поблагодарить его, что онъ выбилъ изъ меня всю охоту къ жалобамъ и ябедамъ; но за то осталась склонность поворчать про себя, даже и до сего дня.
Другой дѣдушка, потерявшій зрѣніе, былъ мастеръ по вечерамъ разсказывать сказки и завелъ безконечную въ родѣ Шехеразады о волшебникѣ и богатырѣ Карачѣ, которую всѣ слушатели чрезмѣрно одобряли. Крѣпко внималъ и я, когда начнется; но сонъ одолѣвалъ, и ничего не удавалось сохранить въ памяти. Горько плакаль я объ этомъ съ наступленіемъ утра. Къ чести моей надобно сказать, что я удержалъ въ мысли, какъ можетъ быть сказка длинною, занимательной, со многими отступленіями-, давая въ мысли мѣсто эпизоду. Значитъ, природа наградила меня тѣмъ что называется общимъ взглядомъ, на которомъ едвали и не почила моя энциклопедія. Дослушивалъ однако, не смотря на дремоту все до конца о волкѣ и козѣ, съ великимъ участіемъ къ ягнятамъ, когда обманывалъ ихъ звѣрь, напѣвая толстымъ голосомъ: "дѣтушки, дѣтушки, отворите окошечко; я коза пришла, молока принесла"; какъ ходилъ онъ въ кузницу точить языкъ и успѣлъ, наконецъ, поддѣлать голосъ. Не наскучивали мнѣ повторенія однаго и того-же; хотя были и другія многія коротенькія сказанія, но имъ менѣе сочувствовалъ. Только и ставилъ въ рядъ пѣтуха, который подавился на тутовыхъ горахъ бобовымъ зерномъ и для помоги которому прибѣгала курочка сперва къ морю, чтобъ достать воды, но оно потребовало листа отъ липы для укрощенія волнъ, а липа вѣтру, чтобъ сронить листъ, вѣтеръ тучи и такъ далѣе; такъ, что странствованіе курочки продолжалось до помощи человѣческой, и до дѣвицы красной, все рѣшавшей однимъ поцѣлуемъ. Разумѣется безъ Кощея безсмертнаго и Яги-бабы также не обошлось.
III.
Юношескія произведенія обыкновенно называютъ незрѣлыми плодами; но мнѣ кажется, что это названіе точнѣе принадлежитъ озимовымъ, старческимъ. Они ростутъ туго, лишенные тропической теплоты и подъѣдаемые замерзлою росою. Кажется, съ каждымъ днемъ болѣе портятся, нежели зрѣютъ. Кряхтишь, торопишься, лѣнишься, улыбаешься, ясно разумѣешь, путаешься. морщишься, ворчишь, -- а все выходитъ или незрѣлое или перезрѣлое. Бѣда да и только! Было время, когда я утопалъ въ бюрократическомъ законодательствѣ: работа кипѣла подъ руками; мысль образовывалась, быстро дѣлилась, различалась, тянулась послѣдовательно. Отдѣлы, главы, параграфы такъ и толкали другъ друга, стройно ложились въ рядъ, какъ будто въ геометрической лекціи. Пишешь, бывало, какъ стенографъ, а весь въ жару. Произведеніе выходитъ стройнымъ, и старикамъ казалось не остается на это возражать.
Съ первыхъ же опытовъ открылось однако, что это старики не безъ причины удерживаются отъ восторга. Ну что, сказалъ мнѣ мой умный руководитель (уже не родной отецъ), каково идетъ вторая часть твоей работы?-- Какая вторая часть?-- О! ты думалъ, что все уже кончено; но ты представилъ только скелетъ, зданіе никѣмъ необитаемое. Потрудись же навести на скелетъ твой плоть и кровь; введи жильцевъ въ зданіе, и помни двѣ вещи, что жильцы эти каждый день будутъ праздновать со всѣмъ народомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и сами будутъ жить какъ имъ пристойно и желательно. Словомъ, потребно дать еще наказъ, въ опредѣленіе правды, истины, духа.