Простите, что я уже забрался впередъ и говорю не о дѣтствѣ. Но строгой послѣдовательности и хронологическаго порядка сохранить не умѣю. Стану продолжать,
Узналъ я, что дѣло уже не о томъ, чтобъ выстроить должностнымъ лицамъ особыя, прекрасныя, хота и идеальныя помѣщенія, дать жалованье, придумать особый мундиръ и живо вообразить каждаго изъ нихъ въ своей роли и всѣхъ вмѣстѣ на разныхъ степеняхъ въ непрестанномъ соприкосновеніи съ народною, городскою и вообще частною жизнію.
Принялся я и за это. Еслибъ моя первая работа не была потеряна, она могла-бы имѣть цѣну любопытной статьи. Вышла у меня психическая программа: съ одной стороны недостижимый идеалъ, совершенное добро, и не могъ я придумать другаго начала для наказа. Въ противуположность тому анализировалъ я зло и параллельно моему наказу протянулъ строжайшій уголовный уставъ.
Удивился я, когда старикъ мой назвалъ всю мою работу непрактичною, мелодраматическою и замѣтилъ мнѣ, что я вовсе не занялся данными и вполнѣ пренебрегъ цыфры и указанія полной науки, не выключая и части нравоописательныя. Онъ отмѣтилъ красными чернилами нѣсколько мѣстъ, сказалъ, что кто годно какъ указаніе, что намъ извѣстно должное направленіе, и мы знаемъ уклоненія въ ихъ сущности, какимъ человѣкъ легко слѣдуетъ въ дѣлахъ.
Послѣ этой цензуры я увидалъ предъ собою какъ бы развернувшуюся бездну; мнѣ стало стыдно, совѣстно, страшно. Гдѣ взять энергію на исполненіе; ка.къ вдохнуть ее въ письмо? Почувствовалъ я, что ко мнѣ снова возвратилось младенчество. Какъ, когда я созрѣю? Прожить могу еще въ силахъ лѣтъ 30, среди суетъ, заботъ и треволненій, а тамъ и старость съ возрастающею немощью. Безнадежное состояніе, а нельзя нашу краткую жизнь наставлять даже и посредствомъ поколѣній какъ цѣпь, новыми звеньями въ непрерывное продолженіе. Тогда обнялъ я только цѣлость своего младенчества. Къ нему и обращаюсь своимъ разсказомъ.
IV.
Отецъ мой былъ святой человѣкъ, въ крайней простотѣ сердца, искренно, безусловно привязанный къ церкви; добрѣе его сердцемъ я не встрѣчалъ никого въ жизни. Набожность со всѣхъ сторонъ меня обымала, и младенчество почти удвоялось. Сперва занимали видимые предметы. Въ церкви всего болѣе обращалъ я вниманія на одежды священниковъ и желалъ взглянуть на всѣ иконостасы въ городѣ. О какъ сильно хотѣлось увѣдать 1000 пудовой колоколъ, а которомъ говорили, что онъ привезенъ, образъ Спаса непомѣрной величины, Николу рѣзнаго. Я безпрестанно глядѣлъ изъ окна на соборную колокольню, которую засталъ уже сооруженною, но всю покрытую лѣсами; не понимая значенія, я почиталъ ихъ необходимымъ украшеніемъ всякой соборной колокольни, и разсматривалъ непрестанно изъ дали смутно, но старательно.
Насталъ желанный день: меня повели слушать первый звонъ огромнаго колокола. Глазамъ моимъ онъ показался рѣшительно необъятнымъ, когда подошелъ я къ нему близко, и висѣлъ онъ на особой, сложной, деревянной постройкѣ. Тогда-же разглядѣлъ я и лѣса колокольни; сердился, что они не такъ прекрасны вблизи и услышалъ, что стоятъ на время, служа работникамъ. Это чувство имѣло однако полное удовлетвореніе, когда нѣсколько недѣль изъ дому любовался я постепеннымъ проявленіемъ зданія: сперва позолоченнымъ крестомъ съ шаромъ, потомъ бѣленькою шейкою, зеленою крышею, а послѣ ежедневно болѣе открывавшимися оштукатуренными частями, какъ бы обнажаемыми отъ одежды лѣсами, какъ нѣчто живое готовящееся на праздникъ. Мнѣ казалось болѣе эстетичнымъ и таинственнымъ, если это остановится на треть высоты, не доходя до земли; и когда открылась вся колокольня до основанія, не былъ я доволенъ. Такъ зародился во мнѣ вкусъ готическаго рококо для нижнихъ частей, и Греческой изящности для верхнихъ частей строенія. Думаю, что оно такъ и есть для дали, для высокаго и на высотѣ зданія, и для обозрѣнія въ самой близи деталей. Мнѣ не довелось что-либо выработать изъ этого впечатлѣнія; но я съ нимъ не могъ разстаться и сохранилъ въ себѣ эту отличительную черту архитектуры ото всѣхъ прочихъ искусствъ, примѣнимую развѣ въ музыкѣ. Везъ этой черты долго мнѣ казались самыя изящныя зданія голоногими, а полныя готическія вычурными и изысканными.
Когда ударили въ колоколъ, онъ совершенно оглушилъ меня и подѣйствовавъ на нѣжность органа, навсегда разстроилъ мой слухъ. Бѣда тѣмъ не кончилась. Когда подвели меня къ Спасу, онъ показался мнѣ такъ страшнымъ, что я лишился чувствъ отъ испуга, и изъ церкви вынесли меня на рукахъ. Это сдѣлало меня черезъ мѣру робкимъ и пугливымъ. Разумѣется, Николу я не смѣлъ и не желалъ видѣть дотолѣ, пока это сдѣлалось потребностью для успокоенія воображенія; ибо сталъ сильно бояться и церкви, гдѣ онъ стоялъ, особенно внимая разсказамъ, что истуканъ выходилъ для отстраненія отъ нея огня во время большаго пожара. Жители имѣли къ нему особую вѣру и привязанность, за молебны платили дороже, частью и потому, что стоялъ въ холодной церкви. Только въ недавнее время архіерей нашелъ возможность снять высокаго Николу, можетъ быть и тайно, съ занимаемаго имъ мѣста.
Можно сказать, что колоколъ и изображеніе повредили моему воспитанію, и трудно найдти младенца, которому бы страхъ болѣе попрепятствовалъ въ тѣлесномъ развитіи и первоначальномъ обученіи.