Страхъ этотъ, напослѣдокъ, могъ лишить разсудка. Когда нечаянно на глазахъ моихъ выбѣжалъ изъ острога человѣкъ закованный въ кандалы, я рѣшительно сталъ бояться желѣза; вездѣ подозрѣвалъ, что оно несносно, и одинъ видъ вблизи острожныхъ башенъ ввергалъ меня въ безпамятство.
Много было въ домѣ бесѣдъ о святыхъ людяхъ и ихъ подвигахъ. Вслушиваясь стороною, среди игръ, я дѣтскимъ умомъ пожелалъ спастись: началъ сколько могъ удаляться отъ пищи, а какъ отъ мясной имѣлъ природное отвращеніе, то вскорѣ замѣчено было мое постничество, и я принужденъ былъ притворяться. Выдумалъ еще подвигъ: слѣзать ночью съ постели и спать по нѣскольку часовъ на голомъ полу.
Важнѣе всего было, что я понялъ смыслъ словъ: не будетъ конца, обративъ это на муки во адѣ, и уединялся. Вспомню "не будетъ конца", забудусь и опять вспомню, ибо воспоминаніе продолжается одно мгновеніе. Мучился я по долгу, и мысль сдѣлалась неотступною. Хотѣлось спастись, чего бы ни стоило и, услышавъ о жизни Св. Даніила Столпника, я разсудилъ, что это самое трудное и потому рѣшительное средство. Вскарабкался, хотя и съ боязнію, на одинъ изъ заборныхъ столбовъ въ огородѣ съ намѣреніемъ простоять на, немъ во всю жизнь. Черезъ нѣсколько минутъ закружилась у меня голова, и напалъ такой страхъ, что я закричалъ во все горло. Увидѣли, сняли и дивились такой небывалой во мнѣ смѣлости; стали разспрашивать, и я разсказалъ все. Отецъ не смѣялся, но сильною добротою сердца успокоилъ меня, объяснивъ, что я еще младенецъ и не понимаю нисколько, что дѣлаю, а что онъ самъ за меня молится. Я ему глубоко повѣрилъ и съ того времени сталъ немного рѣзвѣе и веселѣе; пересталъ задумываться. Случалось даже, что когда онъ стоитъ на утренней молитвѣ, мы съ сестрою заберемся подъ полы его длиннаго платья и начнемъ ловить другъ друга. Онъ насъ не унималъ и, какъ бы не примѣчая, продолжалъ свое дѣло.
Впечатлѣніе младенчества успокоилось и не возмутило разсудка, но оставалось и крѣпло со временемъ, хотя и казалось заглушеннымъ въ волнахъ жизни; я почиталъ его добрымъ, какъ напоминаніе о смерти и будущей жизни, хотя оно чувствовалось совсѣмъ иначе, нежели естественная совѣсть. Оно возымѣло полное дѣйствіе уже въ мужескій возрастъ, когда жестокое бѣдствіе обрушилось надо мною. Я полагалъ остатокъ жизни провести въ крайнемъ смиреніи и непрестанной молитвѣ. Стоялъ на колѣняхъ предъ образомъ по цѣлымъ днямъ; боролся съ собою, не чувствуя желаемаго умиленія и продолжалъ это дотолѣ, пока внезапнымъ осіяніемъ ума обнялъ, какое мнѣ свойственно богопознаніе и вѣрованіе; увидѣлъ, что принятой мною путь есть только отрицаніе и не ведетъ ни къ чему кромѣ изнуренія. Можно сказать, что съ того времени все врѣзавшееся въ душу, какъ законъ, эта ось подобная той, которая дѣлить наше чувство симметрически на правое и лѣвое, обернулась къ нему свѣтлою, лицевою стороною. Я утвердился на ней.
Въ послѣдствіи, прочитавъ "Исповѣдь" Гоголя и зная вполнѣ его состояніе, желалъ я изъяснить ему его: написалъ сряду два къ нему письма; одно, и лучшее, не дошло. На другое онъ отвѣчалъ, благодарилъ и обѣщалъ не почитать свои Мертвыя Души ни слишкомъ великимъ дѣломъ, ни грѣхомъ смертнымъ.
V.
Описывая свое младенчество и юность изъ отдаленія старости, я могъ на многое въ себѣ самомъ смотрѣть какъ на подлежащее, рыться, такъ сказать, въ своей душѣ и задавать себѣ вопросы. Изъ нихъ здѣсь упомяну два: 1) Какимъ образомъ возрасталъ я, умомъ и тѣломъ, овладѣвая, постепенно и въ примѣтные моменты, органами тѣла и способностями души? 2) Въ чемъ и какъ заключались задатки долгой жизни?
Къ послѣднему вопросу приступилъ я черезъ чувство. Оно общее намъ всѣмъ. Является время въ его продолженіи; предстоятъ данныя въ индивидуумахъ, и были уже они во мнѣ. Осмѣливаюсь предложить по этому предмету научный выводъ; да будетъ мнѣ извинена неточность терминовъ, которою и самъ я недоволенъ. Я нахожу, что средняя долгота жизни развитаго ума въ нашъ вѣкъ количественно болѣе, нежели въ вѣкахъ предъидущихъ; и это не можетъ ли служить объясненіемъ прогресса? Отъ того же прямо зависитъ и увеличеніе средняго продолженія всей жизни. Съ самой глубокой юности мы пользуемся уже результатами умной жизни и менѣе употребляемъ труда, къ пріобрѣтенію понятій.
Не одаренный отъ природы обширнымъ умомъ, я имѣлъ въ жизни моей чувство, что скоро истощу весь его запасъ, и развивать будетъ нечего. Слабый тѣломъ, я постоянно чувствовалъ въ немъ близкій конецъ. Однако въ послѣднемъ отношеніи имѣлъ я въ младенчествѣ большіе задатки. Еслибъ сталъ развивать себя въ широту и глубину, не могъ бы прожить долго; посему и избралъ путь апріорическій, все въ верхъ и въ верхъ и, отойдя далеко отъ дѣйствительности, принужденъ былъ обратиться къ разумѣнію разсудочности, чувствованію, опыту. На долго лишенный дѣятельности, пріобрѣлъ и къ ней неодолимую жажду, и съ полученіемъ свободы, не.съ обратился на, практику, занимался неутомимо хозяйствомъ, приводилъ въ движеніе данныя семейной жизни до произвольныхъ заботъ, безкорыстно, имѣя въ виду одни душевныя присвоенія и критеріумомъ чисто-нравственное начало.
Такъ соединился я вновь съ природою и полюбилъ ее. Нуженъ былъ сильный восторгъ, чтобы разбить затвердѣлостъ эстетическаго чувства.