Но сего еще не довольно: он число четыре прилагает солнцу, а девять -- лупе; однако по обыкновению своему, когда слишком запутается в своих бреднях, тогда имеет прибежище к скромности, невозможности изъясняться, к обязательству и проч. Таким образом, и тут говорит: "Для чего не могу я распространиться более о сем девятерном числе, которое приписываю луне и, следственно, и земле, коея она есть спутница? Чрез числа сея земли показал бы я, какое дело ее и звание во вселенной; а сие могло бы нам открыть знаки истинного образа, ею носимого, и еще более объяснить нынешнюю систему, по которой она не есть неподвижна, а обтекает весьма великий круг". Что принадлежит до дела и звания земли, мы оставляем его произносить жалобные восклицания, для чего он не может распространиться о девятерном числе, хотя он после и довольно обширно распространяется; но касательно до образа и движения земли, то совсем другие физики и астрономы, нежели проповедник мнимой временной причины, истолковали как образ, так и движения ее, не таинственными выражениями и не девятерным числом, но доказательствами, утвержденными долговременными примечаниями и вернейшими исчислениями. После Коперника, Галлилея, Невтопа, Мопертгоя, Бюфоиа мы не советуем ему рассуждать ни об образе, ни о движении земли, разве по обыкновению своему невнятными и невразумительными изречениями, словом, разве таким же вздором, каково есть следующее его рассуждение:
"Ибо астрономы, может быть, излишно торопливы были в своих рассуждениях; прежде, нежели положиться на свои наблюдения, надлежало бы им исследовать, которое из телесных существ долженствует действовать более: то ли, от которого противительное действие исходит, или то, которое приемлет оное; не быстрейшая стихия огонь и кровь ли не скородвижнее ли тех. тел, в которых она протекает? надлежало бы им подумать, что земля, хотя и не занимает центра круговых путей звезд, однако может служить им приятелищем и потому должна принимать и ожидать от них влияний, не будучи, однако, принуждена прибавлять второе телесное действие к действию растительному, свойственному ей, которого сии звезды лишены".
Быстрейшая стихия огнь, скородвижная и вдруг явившаяся в астрономических предложениях кровь! Земля служит приятелищем звездам! Все сие безобразное и здравый рассудок оскорбляющее пустословие, признаться должно, мы думаем, что не может произойти, как от человека, бредящего от повреждения разума своего, или от совершенно наглого шарлатана, повинующегося тщеславию, им управляющему, чтоб только пустозвучным вздором ослепить читателей своих. И прилично ли такому толкователю круговых путей звезд и приятелища земного охуждать астрономические наблюдения, учиненные со всевозможною точностию, и порицать астрономов, что они на оных полагаются; он, конечно, мыслит, что им надлежит полагаться на его четверном и девятерном числе.
"Наконец, самые простые опыты над конусом показали бы им истинный образ земли, и мы могли бы им открыть в самом предопределении ее, в чине, какой она занимает между сотворенными существами, и в свойствах перпендикулярной или прямой линей непреодолимые затруднения, которых системы их решить не могут".
Наш скромный учитель требует, чтобы всем его самохвальствам верили по его одному слову. Но если некогда беспредельную доверенность славный философ Пифагор имел от учеников своих, веровавших всем мнениям его и которые в рассуждениях своих иного доказательства не предлагали, как сказав: учитель так поведал, тогда физические познания не были освещены испытаниями великих мужей, как в нынешние времена, и Пифагор не был пророк мнимой действующей причины, но имел превосходный и здравый рассудок. Он изобрел не в мысленной математике, но в деятельной и чувственной доказательства четвероугольника и гипотенузы. Притом должно ли ему сказать, что лучшие астрономы не на системах утверждаются, но вернейшими с помощию инструментов примечаниями и вычислениями определяют шествия планет и движение в точности небесных тел.
Тут паки повторяет он сожаление свое, что всего того, чтобы он мог, сказать не может. "Для чего не могу показать отношений, находящихся между сею землею и телом человека, который составлен из той же сущности, понеже из нее произошел? Если бы расположение моей книги позволяло, вывел бы я из неоспоримого их сходства свидетельство единообразности законов их и размеров, из чего легко можно бы усмотреть, что обоим та же цель предлежит". Расположение всякой книги долженствует быть такое, чтобы оно было внятно и вразумительно; потому никакое расположение книги не может препятствовать к ясности и вразумению в ней содержащегося; наблюдать иное правило в сочинении было бы тщетно и бесполезно.
К сему он еще прибавляет: "Открылось бы также и то, что сия земля должна быть для него почтенна, как мать его; и поелику после причины разумной и после человека она есть мощнейшее существо временной натуры, то сама она есть и доказательство, что нет иных телесных миров, кроме сего видимого". Вот что называется сильным образом рассуждать! Однако он еще подкрепляет толь неоспоримое доказательство о небытии других миров не меньше убедительным рассуждением: "Понеже человек захотел все разлучить, все отсечь, то и полагает он множество иных миров, у которых звезды суть их солнцы и которые между собою не более имеют сношения, как и с миром, обитаемым нами, как будто таковое отделенное существование можно согласить с тою идеею, какую мы имеем о единице, и будто человек, яко существо умное, ежели мнимые сии миры существуют, не имел бы о них сведения". Мы не будем оспоривать нашему нророку, яко существу бредящему, сведение о несуществовании других миров, ибо, имея столь тесное знакомство с бестелесными существами, может быть он с некоторыми из них, делав путешествие по бесконечному и неизмеримому пространству, в котором неисчетное множество небесных тел обращается, осведомился, что нет других миров; и мы не осмелимся нашими мирскими умствованиями отрицать такое благоразумное его утверждение.
Вот еще бесстыднейшее самохвальство, какое только может не писатель, но отважнейший шарлатан употребить сам о себе. "Что ж бы было, -- говорит он после недавно вышеупоминаемых вздоров,-- когда бы я осмелился говорить о начале, которое одушевляет ее (землю)?.." Чрез сие "что ж бы было", он хочет сказать, что он-то есть превосходнейший в свете всех мудрец и учитель и что он-то подлинно просветил бы всех и открыл бы великие истины, если бы осмелился говорить. Но мы скажем на это "что же бы было", чтобы были такие же бредни, какими он щедро книгу свою обогатил, наскучив тем читателям, которые почитают за совершенную и безрассудную пустоту все его мнения и нелепое учение.
Потом он после скромного своего вопрошения "что же бы было" говорит: "Но может быть я и так излишнее сказал, и ежели поступлю далее, страшусь нарушить права, не принадлежащие мне..." Мы ему советуем, чтоб он страшился только надменных и безрассудных своих самохвальств, а не того, чтобы он мог в самом деле представить что полезное человекам.
Наконец, он, несмотря на страшливость и упорность свою открыть тайну о четверном и девятерном числе и почему сие последнее значит вещество, поднимает часть покрова, коего в поднятии он столько колебался, и изъясняет, что окружность представляется нулем, а центр может быть принят за единицу, которая, будучи совокуплена с нулем, составляет десять (10); когда ж отымется от десятка единица, тогда останется в числе 9, а в фигуре нуль, или круговая линея. "Теперь видишь, -- говорит он, с тщеславным удовольствием и с особливым себя одобрением, как бы он подлинно полезное таинство для человечества открыл, -- видишь, не сходны ли друг с другом число девять и окружность, и не справедливо ли приписано мною число девять всякому протяжению?" Он мыслит, что сим каббалистическим враньем неоспоримое сделал доказательство, что вещество соединено с числом девятью, а сие число -- с веществом. Но какое излияние над благополучием человеческим подобие нуля с круговою линеею имеет? И не весьма ли сожалетельно видеть, что многие читатели принимают такой пышный вздор с важностию?