Он изъясняет превосходство числа четверного, которое, будучи сопряжено с прямою линеею, по его уверению, есть источник и орган всего "телесного и чувственного", то-есть означает первую причину, а не по таинственному изречению всевышнего создателя. Истолкование его о сем числе есть обширнее, нежели о девятерном; но мы по тщимся предложить оное сократительнее в том же смысле, в каком представляет новый каббалист оное.

Естественный круг растет вдруг во все стороны, и центр его мещет из себя бессчетное и неисточимое множество лучей; каждый луч почитается прямою линеею; то по сей прямизне и по способности его продолжаться до бесконечности он есть истинный образ начала родителя, который непрестанно производит из себя и никогда не отступает от своего закона. И как круг есть собрание треугольников, и действие начала родителя, то-есть центра, которого "луч есть образ", открывается чрез тройственное произведение, то, прибавя только единичное число центра к тройственному числу произведения его, и будет четверное число, приписуемое прямой линее. "...что поелику все вещи чувственные, -- прибавляет он, -- происходят от него", от четверного числа, "то и должны иметь ощутительный знак четверного своего происхождения; но как сие четверное число есть единственное начало, родитель чувственных вещей, яко единственное число, которому производительное качество существенно принадлежит, то неотменно надобно быть и одной фигуре в чувственных вещах, которая бы его назнаменовала, а сия фигура, как сказано, есть квадрат".

Не можно довольно надивиться, в какое сумасбродное заблуждение развращенное воображение вовлечь его могло, ибо можно ли, не отступя совершенно от всякого рассудка, называть все сотворшего квадратом и приписывать ему какую-либо нам известную фигуру.

Потом он, объясняя о радиксе умственного своего квадрата, говорит: "Но я могу засвидетельствовать всем людям, да и они могут то узнать, как и я, что одно только есть число, которое вчетверо больше своего радикса. Удержусь я, сколько могу, показать им его положительно как для того, что легко его найти, так и для того, что есть такие истины, которые с сожалением я предлагаю". Не об истинах предлагаемых жалеть надобно, ибо полезные истины довольно скоро ни предложены, ни разглашены быть не могут; но о таковом безумном и неистовом учении, кое составляет божество из чисел и из фигур геометрических, сожалеть надлежит. Не те ли еще истины он с сожалением предлагает, что сей божественный квадрат объемлет восток, запад, север, юг, что одна из сих стран управляет, другая принимает, а две противодействуют. "Страшные перемены, -- прибавляет он, -- которых- следы повсеместно видны на земле, принадлежат необходимо действию двух действующих стран противных, то-есть той, в которой владычествует огнь, и той, где владычествует вода..." Сколько географы должны быть ему обязаны за такое важное открытие, ибо они думали по сне время, что вода окружает все страны, а не в одной пребывает. "Тогда не стал бы (человек) видимых им ежедневно следствий приписывать одной стихии, кажущейся быть причиною оных, потому что узнал бы он, что сии переобращения суть следствия непрестанного сражения сих двух врагов, в котором иногда тот, иногда другой преодолевает, но в котором также не бывает победитель без того, чтоб то место земли, где было сражение, не потерпело соразмерно с ним и не получило повреждения и перемен".

Но он тут позабыл про свою действующую временную причину, без которой в веществе ничто не совершается. Каким образом два друг другу врага, огонь и вода, находящиеся в двух разных сторонах, творят сражением своим страшные перемены по всей земле без ведома и без позволения сей причины, которая так нерачительно управляет, что два врага, несмотря на власть и начальство ее, производят на земле вред и перемену?

Однако он, скоро вспомнив мнимую правительницу, которую он было в нулях при таких важных происшествиях оставил, говорит: "Но еще менее удивительными покажутся все сии явления, когда припомним, что сии две противоположные стихии, сии две силы, или сей двойственный знак всеобщий в веществе, всегда находятся в зависимости причины действующей, разумной, которая есть их центр и союз и которая может по изволению приводить в действо ту или другую силу и даже предать их действию низкому и злому".

Когда огнь и вода находятся в зависимости сея причины, следственно, они не по вражде производят страшные преобращения, но по повелению ее, которой они токмо суть орудия. С другой стороны, как же согласить, что причина, поставленная для порядка и устройства, нарушает до того сие устройство, что допускает двух врагов разорять глобус земной и предает несчастное порученное в надзирание ее вещество действию злого начала.

По мнению его, мир начался осенью и кончится летом. Но когда мир начался, тогда еще не было ни осени, ни зимы, ни весны, ни лета. Как можно думать, что была осень, когда лето еще не существовало? Доказательство, которое он сему делает, столько же правильно и премудро, как и все другие нами уже исследованные. "В самом деле, -- говорит он, -- когда существа лишаются теплоты солнца, когда сие светило удаляется от них, тогда сближаются они взаимно и сходятся, дабы заменить его отсутствие взаимным сообщением собственной теплоты..."

Неправда, чтобы существа сближались тогда, когда они лишаются теплоты солнца; неправда, чтобы сие светило удалением от земных существ лишало их теплоты своей. Удивительно, что такой великий мудрец, удостоенный откровением причины действующей и разумной, не знает, что зима бывает не от удаления от земли солнца, но от приближения, ибо в сем положении солнца с землею кратковременное его пребывание на горизонте и пологость лучей не могут сообщать столько теплоты, сколько тогда, когда оно бывает далее от земли и когда прямое ударение лучей его и более времени пребывания на горизонте, нежели зимою, сниспосылают на землю благотворительную теплоту, возобновляющую и производящую существа, и тот жар, который иногда слишком ощутителен бывает. Притом всем известно, что существа не тогда сходятся, когда солнце лишает их своей теплоты, но тогда, когда теплота оного становится чувствительнее, понеже обитатели воздушные начинают любовные свои союзы весною, насекомые -- осенью, однако не тогда, когда они уже солнечной теплоты лишились; многие животные ищут сближения своего летом; да и сам человек к удовлетворению естественного побуждения не ожидает отсутствия теплоты солнца.

Из сего рассуждения его, что существа сближаются, когда удаляется от них солнце, он заключает, что мир получит летом довершение своего всеобщего течения; потом прибавляет: "Я не забыл, что видимое нами солнце рождено, как и все тела и со всеми телами вместе; но я знаю также, что есть и другое солнце весьма физическое, которого сие токмо есть начертание и под надзиранием которого все дела рождения и создания натуры производились, подобно как дневное и годовое обращение существ частных производится в надзирании и по законам нашего солнца телесного и чувственного". Тут причина временная, которая всем управляет и без которой ничто не сотворяется, паки от должности своея отрешается, и заступает место ее видимое и телесное солнце, по законам которого существа производятся; а под невидимым физическим солнцем, коего наше есть начертание, он разумеет тот центр, который мещет из себя лучи неисточимые.