Ученіе Италіянскаго языка иметъ, особениую прелесть. Языкъ гибкій, звучный, сладостный, языкъ воспитанный подъ счастливымъ небомъ Рима, Неаполя и Сициліи, среди бурь политическихъ и потомъ при блестящемъ Дворѣ Медицисовъ, языкъ образованный великими писателями, лучшими поетами, мужами учёными, политиками глубокомысленными, -- сей языкъ сдѣлался способнымъ принимать всѣ виды и всѣ формы. Онъ имѣетъ характеръ отличный отъ другихъ новѣйшихъ нарѣчій и кореннымъ языкомъ, въ которыхъ менѣе или болѣе примѣтна суровость, глухіе или дикіе звуки, медленность въ выговорѣ и нѣчто принадлежащее Сѣверу. Великіе писатели образуютъ языкъ; они даютъ ему нѣкоторое направленіе, они оставляютъ на немъ печать неизгладимую своего генія. Но обратно, языкъ имѣетъ вліяніе на писателей. Трудность выражать свободно нѣкоторыя дѣйствія природы, всѣ оттѣнки ея, всѣ измѣненія, останавливаетъ не рѣдко перо искусное и опытное. Аріостъ, на примѣръ, выражается свободно, описываетъ вѣрно все, что ни видитъ (a взоръ сего чудеснаго Протея обнимаетъ все мірозданіе); онъ описываетъ сельскую природу въ удивительною точностію: благовонныя луга и рощи, прохладные ключи и пещеры полуденной Франціи, -- лѣса, гдѣ Медоръ ущемленный нѣгою почиваетъ на сладостномъ лонѣ Анжелики; роскошные чертоги Альцины, гдѣ волшебница сіяетъ между Нимфами (si come è bello il sol più d'ogai stella!): все живетъ, все дышетъ подъ его перомъ. Переходя изъ тона въ тонъ, отъ картины къ картинѣ, онъ изображаетъ звукъ оружія, трескъ щитовъ, свистъ пращъ, преломленіе копій, нетерпѣливость коней жаждущихъ боя, единоборство рыцарей и неимовѣрные подвиги мужества, храбрости; или брань стихій, и природу всегда прелестную, даже въ самыхъ ужасахъ (bello è l'orrore)! -- Онъ разсказываетъ, и разсказъ его имѣетъ живость необыкновенную. Всѣ выраженія его вѣрны и съ строгою точностію прозы передаютъ читателю блестящія мысли поета. Онъ шутитъ, и шутки его, легкія, веселыя, игривыя и часто незлобныя, растворены Аттическимъ остроуміемъ. Часто онѣ предается движенію души своей, и удивляетъ васъ, какъ ораторъ, порывами и силою мужественнаго краснорѣчія: онѣ трогаетъ, убѣждаетъ, онъ исторгаетъ y васъ невольно слезы, самъ плачетъ съ вами, и смѣется надъ вами и надъ собою; или увлекаетъ васъ въ міръ неизвѣстный, созданный ею Музою; заставляетъ странствовать изъ края въ край, подниматься на воздухъ, вступаетъ съ вами въ царство Луны, гдѣ, находитъ все утраченное подъ Луною, и все что мы видимъ на земноводномъ шарѣ, но все въ новомъ, премѣнномъ видѣ; снова спускается на землю, и снова описываетъ знакомыя страны, и человѣка и страсти его. Вы безъ малѣйшаго усилія слѣдуете за чародѣемъ, вы удивляетесь Поету и въ сладостномъ восторгѣ восклицаете; какой умъ! какое дарованіе! a я прибавлю: какой языкъ!
Такъ, одинъ языкъ Италіянской (изъ новѣйшихъ разумѣется) столь обильной, столь живой и гибкой, столь свободной въ словосочиненіи, въ выговорѣ, въ ходѣ своемъ, одинъ онъ въ состояніи былъ выражать всѣ игривыя мечты и вымыслы Аріоста, и какъ еще? въ тѣснѣйшихъ узахъ стихотворства (Аріостъ писалъ октавами). Но перенесите сего чародѣя въ другой языкъ, менѣе свободный въ мысляхъ {Аріостъ писалъ, что хотѣлъ, противъ Папъ. Онъ смѣялся надъ подложной Хартіей, которою имп. Константинъ уступаетъ Викарію С. Петра Римъ въ потомственное правленіе, и книга его напечатана въ Римѣ on lisenzia de superiori. Соч. }, болѣе порабощенный правиламъ сочиненія, основаннымъ на опытности и размышленіи; дайте ему языкъ Сѣвернаго народа, какой заблагоразсудите, -- Англійскій, или Нѣмецкій, на примѣръ: -- и я твердо увѣренъ, что вѣнецъ Орланда не въ силахъ будетъ изображать природу, такъ какъ онъ постигалъ ее и какъ написалъ въ своей поемѣ: ибо (еще повторю) поема его заключаетъ въ себѣ все видимое твореніе, и всѣ страсти: человѣческія; ето Иліада и Одиссея; однимъ словомъ: природа, порабощенная жезлу волшебница Аріоста {Напрасно будутъ мнѣ указывать на Англійскихъ и Нѣмецкихъ писателей, подражавшихъ Аріосту. Я отдаю полную справедливость Виланду, остроумному поету и зиждителю новаго языка въ своемъ отечествѣ; но скажу, и должно со мною согласиться, что въ Оберонѣ менѣе вещей нежели въ Орландѣ; языкъ не столь полонъ, и заставляетъ всегда чего нибудь желать; Поетъ недоговариваетъ, и ето весьма часто. Позвольте сдѣлать слѣдующій вопросъ: если бы Виландъ писалъ въ Италіи, во времена Аріоста, то какой бы видъ получила его поема? -- Языкъ y стихотворца то же что крылья у птицы, что матеріалъ y ваятеля и что краски y живописца. Соч. }.
Но счастливому языку Италія, богатѣйшему наслѣднику древняго Латинскаго, упрекаютъ въ излишней изнѣженности, етотъ упрекъ совершенно несправедливъ, и доказываетъ одно невѣжество; знатоки: могутъ указать на множество мѣстѣ въ Тассѣ, въ Аріостѣ, въ самомъ нѣжномъ поетѣ Валлакіузскомъ, и въ другихъ писателяхъ, менѣе или болѣе славныхъ, множество стиховъ, въ которыхъ сильныя и величественныя мысли выражены въ звукахъ сильныхъ и совершенно сообразныхъ съ оными; гдѣ языкъ есть прямое выраженіе души мужественной, исполненной любви къ отечеству и свободѣ. Не одно chiama gli abitator нейдетъ въ Тассѣ; множество другихъ мѣстъ доказываютъ силу поета и языка. Сколько описаній битвъ въ поемѣ Торквато! И мы смѣло сказать можемъ, что сіи картины не уступаютъ, или рѣдко ниже картинъ Виргилія. Онѣ часто напоминаютъ намъ самаго Гомера.
Посмотрите на сіе ужасное послѣдствіе войны, на груды блѣдныхъ тѣлъ, по которымъ бѣгутъ изступленные воины, преслѣдуя матерей, прижавшихъ трепетныхъ младенцовъ къ персямъ своемъ:
Ogni cosa'di strage era gia pieno;
Vedeansi in mucchj e in monti i corpо avvolit;
La a feriti su i morti, e qui giaceano
Sotto morti insepolti, egri sepolti.
Fuggian premendo i pargoletti al seno,
Le meste madre, co capègli sciolti: