11 ноября <1815 г.>

Каменец Подольский

Благодарю тебя, милый друг, за чай и за насмешливо-смешное послание. Если б я думал, что ты не в состоянии написать что-нибудь важнее блестящих безделок, то не давал бы тебе совету. Ограничить себя эпиграммами и Шутовским, тебе, с твоей душой и умом, все равно, что Ахиллесу палицей бить воробьев -- и только! Но ты меня давно понял, а споришь для спору. Писать что-нибудь поважнее посланий и мадригалов не есть писать Плач Юн го в: от тебя зависит выбрать предмет тебя достойный. Поговорим об этом на досуге, а теперь о Шутовском. Я ничего не знал до твоего письма. Ни Дашков, ни Гнедич, ни Жуковский, никто ко мне не пишет из Петербурга; и думаю это Заговор молчания. Но бог с ними. Из журнала я увидел, что Шах<овской> написал комедию и в ней напал на Жук<овского>. Это меня не удивило. Жуковский не дюжинный и его без лап не пропустят к славе. Озерова загрызли. Карамзина осыпали насмешками; он оградился терпением и историей. Пушкин будет воевать до последней капли чернил: он обстрелян и выдержит. Я маленький Исоп посреди маститых кедров: прильну к земле, и буря мимо. И тебе, милый друг, не советую нападать на них эпиграммами. Они все прекрасны и на сей раз, сказать можно, что делают честь твоему сердцу, но, верь мне (я знаю поприще успехов Шутовского), верь мне, что лучшая на него Эпиграмма и Сатира есть -- время. Он от него не отделается. Время сгложет его желчь, а имена Озерова и Жуковского и Карамзина останутся. Пусть его венчают, чем хотят и как хотят. Надобно знать людей, которые его хвалят, чтобы не уважать ни их, ни Шутовского. Невежество, глупость, зависть -- его хвалители. Верь мне, Шутовской не дурак. Он бы позволил себя высечь или чтобы его похвалил Озеров, Карамзин и Жуковский: я знаю его вдоль и поперек. Они не хвалят? Как же с ними жить? бранить. Они его не бранят; они презирают. Вот ему мучение. За столько и столько вялых стихов, комедий, трагедий, поэм и проч. С моей стороны ответом будет молчание и надежда что-нибудь написать хорошее. Если удастся, то я это все посвящу Шутовскому и товарищам. Они пробудили во мне спящее самолюбие. Не на эпиграммы, нет: на что-нибудь путное. Если богу угодно будет дать мне досуг и здоровье, которых я лишен, то я буду трудиться для славы: по крайней мере стану ее иметь в виду. Крапивные венки оставим им. Радуюсь, что удален случайно от поприща успехов и страстей, и страшусь за Жуков<ского>. Это все его тронет: он не каменный. Даже излишнее усердие друзей может быть вредно. Опасаюсь этого. Заклинай его именем его гения переносить равнодушно насмешки и хлопанье и быть совершенно выше своих современников... Он печатает свои стихи. Радуюсь этому и не радуюсь. Лучше бы подождать, исправить, кое-что выкинуть: у него много лишнего. Радуюсь: прекрасные стихи лучший ответ Митрофану Шутовскому.

Я подал прошение в отставку и надеюсь быть в Москве по первому пути; ожидаю денег и сижу без гроша.

Здесь очень скучно, и я теперь совершенно празден. Заняться не могу. Сердце мое не здесь, а где сердце, там и умишка. Желаю его успокоить при тебе: дружество и сие сердечное излияние есть нужда, потребность, вожделен ней шее желание.

Если не умру от скуки, то увижусь с тобою. Обнимаю Левушку, которому советую выучить наизусть похвальное слово любви к отечеству старика, Буниной Фаетонта, стихи Олина-Анакреонта, Львова Храм Славы, наконец Шубы Шаховского и несколько стихов из Деборы: более не вынесет, хотя крепка его натура. Я видел опыты, что подобное воспитание образовало молодых людей и открывало {В тексте письма зачеркнуто: "доставляло".} им путь в подмастерья в Беседу и далее. Вот мой совет: но я вопию в пустыне. Простите, обнимаю Вас от всей души, ото всего сердца; этого сказать Шутовской не может друзьям своим et pour cause {И поделом.}. Еще раз до свидания.

К. Батюшков.

В письме Батюшков зло осмеивает "вялые" произведения Шаховского, саркастически окрещенного им Митрофаном Шутовским, -- его высокопарную трагедию из древнееврейской жизни "Дебора, или Торжество веры" и метящую в лагерь Карамзина герои-комическую поэму "Расхищенные шубы". Следует, однако, отметить, что Шаховской не был ни бездарным, ни реакционным писателем. Он значительно отличался от многих крайне посредственных писателей, входивших в лагерь Шишкова, сходясь с ними главным образом в решительном осуждении эстетических позиций карамзинистов. Его другом не случайно был гениальный автор "Горя от ума" А. С. Грибоедов. Вместе с ним и Н. И. Хмельницким Шаховской в 1817 году сочинил веселую комедию "Своя семья, или Замужняя невеста". Но для Батюшкова Шаховской в эту пору был прежде всего литературным врагом: поэт относился к нему с полной беспощадностью и далеко не беспристрастно.

В письме Батюшков насмешливо отзывается и о "слове", посвященном Любви к отечеству, самого Шишкова ("старика"), патриотизм которого он справедливо считал казенным и консервативным, о мистическом стихотворении шишковиста С. А. Ширинского-Шихматова "Ночь на гробах, подражание Юнгу" (английскому поэту религиозного направления), о произведениях плодовитых, но бездарных членов "Беседы" П. Ю. Львова и В. Н. Олина (последний в шутку сравнивается с греческим лириком Анакреоном) и о слабой поэме, сочиненной также входившей в это общество А. П. Буниной, -- "Падение Фаэтонта". Все эти произведения, равно как и вещи Шаховского, Батюшков иронически советует заучить своему приятелю Левушке -- брату знаменитого партизана Дениса Давыдова, Льву Васильевичу Давыдову (он вместе с Батюшковым был во время заграничного похода русской армии адъютантом генерала H. H. Раевского-старшего).

С горечью говорит Батюшков в письме о той травле, которой подвергали шишковисты его литературную партию -- самого Карамзина, занятого в это время работой над "Историей государства Российского"; драматурга В. А. Озерова, который под влиянием литературных и служебных неприятностей психически заболел; смелого полемиста