(Rudolf Gottschall: "Porträts und Studien". Erster Band: "Literarische Charakterköpfe").
Имѣлъ ли Байронъ лишь временное значеніе, оказалъ ли онъ широкое вліяніе лишь какъ представитель болѣзненной переходной эпохи, или же его геній отличается тою врожденною силой, которая несетъ въ себѣ залогъ дальнѣйшихъ результатовъ не только для нашего, уже существенно измѣнившагося вѣка, но и для будущаго времени? Что преобладаетъ въ сочиненіяхъ Байрона -- неизмѣнный или преходящій элементъ?
Эти вопросы являются далеко не лишними, тѣмъ болѣе, что наша такъ называемая научная критика склонна, повидимому, рѣшать ихъ не въ пользу поэта. Историкъ XIX столѣтія, Гервинусъ, набросалъ въ восьмомъ томѣ, своего сочиненія характеристику лорда Байрона, которая хотя и ярко освѣщаетъ связь поэта съ его эпохой, въ особенности съ ея политическими движеніями, но никакъ не оцѣниваетъ справедливо значеніе его генія. Придирчивый историкъ литературы, обнаружившій и въ своихъ сужденіяхъ о нѣмецкихъ великихъ поэтахъ столько брюзжащей мелочности, заходить такъ далеко, что называетъ поэтическіе разсказы Байрона сплошнымъ безвкусіемъ съ эстетической точки зрѣнія, полною неестественностью съ точки зрѣнія психологической и полагаетъ, что поэтическій хаосъ составляетъ ихъ сущность. Самого поэта онъ укоряетъ въ недостаточности умственнаго развитія, въ расплывчатости и шаткости скептическаго разрушительнаго анализа, въ поэтическомъ самоуслажденіи горемъ и страданіемъ, школу же его -- въ отсутствіи совѣсти, въ самомъ пессимистическомъ искаженіи міра, въ самомъ неудержимомъ распутствѣ, выражавшемся въ умственныхъ и чувственныхъ оргіяхъ. Гервинусъ открещивается отъ "сатанинской" школы и называетъ Байрона крайне несовершеннымъ экземпляромъ человѣчества, чудакомъ, не представляющимъ въ какихъ бы то ни было жизненныхъ условіяхъ ничего устойчиваго и умѣвшимъ соединять, какъ въ нравственномъ, такъ и въ политическомъ отношеніи, лишь отрицательныя, оппозиціонныя силы безъ опредѣленныхъ точекъ исхода и цѣлей. Вслѣдствіе этого, Байронъ будто бы имѣлъ лишь эфемерное значеніе; онъ былъ только метеоромъ, который, сверкнувъ на мигъ среди своего дикаго полета, разрывается въ воздухѣ и, ослѣпляя современниковъ, не оставляетъ никакихъ слѣдовъ своего теченія.,
Въ дѣйствительности, лордъ Байронъ, какъ и всякій истинный геній, былъ, безспорно, дѣтищемъ своей эпохи; но силою своей поэзіи онъ поднялъ ея быстро пролетающія настроенія до общечеловѣческаго значенія; онъ вознесъ ихъ такъ высоко, что они стали рядомъ съ другими великими помыслами человѣчества и соединились съ ними какъ бы въ общемъ Пантеонѣ.
Теперь считается признакомъ хорошаго вкуса и серьезнаго образованія смотрѣть съ пренебреженіемъ на Байрона, какъ представителя "міровой скорби", ибо наше время, имѣющее въ виду только опредѣленныя и осязательныя ближайшія цѣли, настолько здорово, по своему собственному мнѣнію, что подобныя бредни не могутъ уже затрогивать его. Дѣйствительно, въ поэзіи много злоупотребляли "міровою скорбью", она сдѣлалась модною позировкой; прекрасный даръ пѣснопѣнія былъ объявленъ роковымъ проклятіемъ. Но если мы чувствуемъ теперь изумительную увѣренность, вслѣдствіе того, что можемъ формулировать всякое страданіе и объяснить научнымъ образомъ всѣ бѣдствія человѣчества, если мы надѣемся перескочить чрезъ всѣ бездны существованія, все же мы не должны были бы забывать, что великіе поэты и мыслители всѣхъ временъ отнюдь не раздѣляли этого чувства высокомѣрной увѣренности, но испытывали страхъ предъ міромъ и жизнью, предъ всѣмъ жребіемъ человѣчества. Вѣдь, еще старецъ Гомеръ назвалъ человѣка самымъ жалкимъ изъ всѣхъ существъ, живущихъ на землѣ; вѣдь, еще Софоклъ объявилъ, что единственная побѣда надъ судьбою состоитъ въ томъ, чтобы не родиться; Эврипидъ признавалъ, что всякая человѣческая жизнь исполнена скорби; Лукрецій сѣтовалъ на тотъ мракъ, въ которомъ мы бродимъ, на тѣ опасности, среди которыхъ мы живемъ. И въ этомъ же родѣ говорятъ Іовъ, Псалмопѣвецъ и Лютеръ, Данте и Шекспиръ. Остроумный насмѣшникъ Вольтеръ осмѣиваетъ въ Кандидѣ ученіе о нашемъ наилучшемъ мірѣ, а Артуръ Шопенгауэръ называетъ оптимизмъ нечестивымъ воззрѣніемъ.
Слѣдовательно, если жалобы на жизнь и на міръ имѣютъ такое отдаленное начало, то міровая скорбь должна представлять нѣчто совсѣмъ особенное для того, чтобы приводить въ такое сильное негодованіе нашихъ историковъ, столь непогрѣшимыхъ въ своихъ знаніяхъ и вѣрѣ. Это должна зависѣть отъ той особенной формы, въ которой проявилась эта современная міровая скорбь, отъ тѣхъ элементовъ, которые служатъ ея выразителями и придаютъ ей "сатанинскій" отвкусъ, дѣйствующій на этихъ солидныхъ людей, какъ непріятное острое лѣкарство. Такъ какъ лордъ Байронъ считается родоначальникомъ этой современной міровой скорби, то изъ его сочиненій намъ легко будетъ усмотрѣть отличительныя черты этого духовнаго феномена, а онѣ, въ свою очередь, укажутъ намъ особенности поэта.
Лордъ Байронъ -- истый сынъ туманной страны, представляющей въ своемъ историческомъ развитіи величайшія крайности,-- страны, наслѣдственная мудрость которой ничуть не явилась на свѣтъ совсѣмъ готовою, въ томъ видѣ, какъ она лежитъ теперь передъ нами въ трудахъ Блэкстона и Гнейста. Подобно красной нити, чрезъ англійскую исторію проходятъ пуританство и чопорность, съ одной стороны, развратъ и вольнодумство -- съ другой. Рядомъ съ Кромвелями и Мильтонами стоятъ Болингброки и принцы Уэльскіе въ прежнее и новѣйшее время. Съ молодостью Байрона совпадаетъ разцвѣтъ фешенебельнаго распутства въ придворныхъ кругахъ, тогда какъ рядомъ съ нимъ въ общественныхъ нравахъ утвердилась чопорность, принимавшая по большей части оттѣнокъ лицемѣрія. Эти контрасты играютъ значительную роль въ жизни Байрона, они даже опредѣляютъ характеръ его сочиненій. Онъ самъ предался слишкомъ рано этому распутству, вслѣдствіе чего оргіи Ньюстэдскаго аббатства остались для него на всю жизнь непріятными воспоминаніями объ юности, предвосхитившей въ дикомъ разгулѣ высшія жизненныя наслажденія, когда они могли значить для нея немногимъ болѣе, чѣмъ удовлетвореніе преждевременно развитой гастрономической наклонности. Онъ узналъ тайны англійской аристократіи -- тѣмъ сильнѣе должна была претить ему щепетильность нравственныхъ судилищъ, собиравшихся за англійскими чайными столами и торжественно творившихъ свой судъ надъ всякимъ маленькимъ промахомъ, который всплывалъ наружу, тогда какъ имъ не могло быть безъизвѣстно, какія тяжкія прегрѣшенія таились на совѣсти у всего вмѣстѣ взятаго высшаго общества.
Поэтому "міровая скорбь" у Байрона носила съ самаго начала не характеръ чистой элегіи надъ жребіемъ смертныхъ,-- элегіи, проистекающей изъ созерцанія, которое паритъ свободно надъ этимъ жребіемъ; благодаря пагубнымъ юношескимъ наслажденіямъ, ея выразителемъ явился иной элементъ, элементъ пресыщенія, преждевременнаго равнодушія къ прелестямъ жизни. Это элементъ несомнѣнно болѣзненный, совершенно чуждый поэзіи, если онъ господствуетъ одинъ, ибо онъ долженъ былъ бы парализовать ея жизненный нервъ, но у самого Байрона этотъ элементъ никогда не достигалъ такого абсолютнаго владычества, потому что геній поэта постоянно выходилъ побѣдителемъ изъ борьбы съ этимъ душевнымъ разслабленіемъ, съ этимъ отупѣніемъ своего истерзаннаго существа и свободно возносился для прославленія природы и исторіи. Такимъ образомъ, пресыщеніе явилось лишь пикантнымъ, дающимъ себя порою чувствовать ароматомъ, который точно такъ же замѣчается и у Шекспира, хотя драматургъ и могъ скрываться за своими дѣйствующими лицами. По если Гамлетъ справедливо считается самымъ субъективнымъ созданіемъ Шекспира, тѣмъ созданіемъ его, въ которое онъ вложилъ наибольшую долю своихъ собственныхъ мыслей и ощущеній, то должно признать, что и этотъ великій и многосторонній поэтъ обладалъ такою силой выраженія для чувства пресыщенія, какая могла явиться лишь изъ тайниковъ души и личныхъ настроеній.
Чайльдъ-Гарольда отождествляли съ Байрономъ, несмотря на протестъ предисловія: "Вымышленный характеръ придастъ нѣкоторую связь цѣлому, хотя оно и не претендуетъ на правильность. Друзья, мнѣніемъ которыхъ я весьма дорожу, старались мнѣ представить, что я навлекаю на себя подозрѣніе, буро подъ этимъ вымышленнымъ характеромъ я имѣлъ въ виду какую-либо дѣйствительную личность; это я позволяю себѣ разъ навсегда опровергнуть. Гарольдъ -- дитя фантазіи и служитъ для указанной цѣли". А въ Прибавленіи къ предисловію Байронъ говоритъ: "Теперь я оставлю Гарольда, какъ онъ есть. Было бы пріятнѣе и легче, безъ сомнѣнія, нарисовать болѣе привлекательный характеръ. Легко было бы скрасить его недостатки, заставить его меньше говорить и больше дѣйствовать, но онъ никогда не предназначался въ образцы; самое большее, что онъ долженъ былъ бы доказать, это то, что ранняя испорченность ума и нравовъ приводятъ къ пресыщенію прежними наслажденіями и въ разочарованію въ новыхъ, и что даже красоты природы и стимулъ путешествія (самое могущественное возбуждающее средство послѣ честолюбія) пропадаютъ для организованной такимъ образомъ или, вѣрнѣе, для сбившейся съ пути души".
Лирическій характеръ носитъ, во всякомъ случаѣ, гораздо болѣе прозрачную маску, нежели характеръ драматическій; однако-жь, непозволительно видѣть въ немъ безъ околичностей самого поэта. Такъ рабски никакой поэтъ не описываетъ ни жизни, ни даже самого себя. Мы не говоримъ, конечно, о реалистахъ - фотографахъ, ибо они вовсе не поэты. Чайльдъ-Гаролъдъ заключаетъ въ себѣ, безъ сомнѣнія, много автобіографическихъ чертъ; Ньюстэдское аббатство съ своими оргіями стоитъ на заднемъ планѣ всей поэмы и бросаетъ глубокую тѣнь на всѣ картины, изображающія міръ и жизнь. Тѣмъ не менѣе, въ этой поэмѣ есть не мало фактовъ, неприложимыхъ къ жизни Байрона, и, такимъ образомъ, поэтъ, вѣроятно, часто преувеличивалъ не въ мѣру и свои ощущенія, пользуясь тѣмъ, что не онъ, а его герой долженъ былъ нести за нихъ отвѣтственность.