Не вѣдалъ теплаго участья
И честной, дружеской руки,
Кто посреди льстецовъ холодныхъ,
Ханжей безчувственныхъ живетъ,
Для всѣхъ чужой,-- лишь только тотъ
Въ своихъ мученіяхъ безплодныхъ
Сказать бы съ тайнымъ вздохомъ могъ,
Что онъ на свѣтѣ одинокъ *).
*) Чайльдь-Гарольдъ въ перев. Минаева. Пѣснь вторая, XXV--XXVI.,
Въ то же время мы усматриваемъ въ этихъ стихахъ поправку пресыщенія, всюду замѣтную въ Чайльдь-Гарольдѣ. Сердце, способное восторгаться чудесами природы, еще не пресыщено жизнью; напротивъ того, у него есть истинный источникъ жизни, который освѣжаетъ его. Чайльдъ-Гарольдъ, любящій вращаться среди красотъ природы, далеко еще не такъ разочарованъ, какъ тотъ датскій принцъ, которому земля, это чудное сооруженіе, кажется обнаженнымъ мысомъ, а воздухъ, этотъ великолѣпный балдахинъ, этотъ непоколебимый небесный сводъ, эта величественная кровля, выложенная золотымъ огнемъ, представляется массою гнилыхъ, зловредныхъ испареній.