Двѣ послѣднія пѣсни Чаймдъ-Гаролъда написаны, какъ извѣстно, нѣсколькими годами позднѣе первыхъ. къ этому промежутку времени относится важное событіе въ жизни Байрона -- его бракъ съ леди Мильбанкъ, расторгнутый годъ спустя,-- бракъ, о которомъ въ новѣйшее время разсказывалось столько небылицъ. Ожесточеніе поэта противъ черствости лондонскаго фешенебельнаго общества еще усилилось вслѣдствіе этого, но отвращеніе къ жизни, возникшее изъ пресыщенія, должно было дать мѣсто болѣе содержательной скорби.
Въ четвертой пѣснѣ (1818) субъективная черта все болѣе и болѣе отступаетъ на задній планъ. Поэтъ самъ признаетъ это въ посвященіи Гобгаузу: "Что касается построенія послѣдней пѣсни, то въ ней будетъ меньше говориться о странникѣ, нежели въ предыдущихъ пѣсняхъ, и это немногое будетъ развѣ лишь непримѣтно отдѣлено отъ того, что поэтъ говоритъ отъ собственнаго лица. Дѣло въ томъ, что мнѣ наскучило проводить линію, которой никто не хотѣлъ замѣчать. Какъ китайцу въ Космополитѣ Гольдсмита никто не хотѣлъ вѣрить, что онъ китаецъ, такъ и я напрасно утверждалъ и воображалъ, что положилъ различіе между авторомъ и странникомъ. Это-то мучительное стараніе провести указанное различіе и досада на тщету моихъ усилій до такой степени парализовали меня во время работы, что я рѣшилъ совсѣмъ отказаться отъ своего намѣренія, что и сдѣлалъ".
Вліяніе Чайльдъ-Гарольда на литературу послѣдующей эпохи легко доказать. Именно, четвертая пѣснь часто вдохновляла поэтовъ, избравшихъ жанръ рефлективныхъ изображеній. Венеціанскіе сонеты Платена возникли подъ ея вліяніемъ и Todtenkränze Зедлица носятъ отпечатокъ и колоритъ Чайльдъ-Гарольда. Если Гёте называлъ Байрона "дорогимъ современникомъ", то Генрихъ Гейне совсѣмъ уже побратался съ нимъ и въ своихъ Путевыхъ картинахъ принялъ наслѣдіе Чайльдъ-Гарольда. Но у Гейне студенческій апломбъ преобладалъ надъ высокомѣрною осанкой, романтическая школа надъ сатанинской, характеръ нѣмецкой пѣсни надъ звуками англійской элегіи; его пресыщеніе было скорѣе кокетствомъ и выражалось вполнѣ искренно лишь тогда, когда онъ страдалъ головною болью.
Обыкновенно не первая поэма Байрона, не Чайльдъ-Гарольдъ считается наиболѣе проникнутой пресыщеніемъ, а послѣдняя и самая обширная, Донъ-Жуанъ,-- поэма, которую одинъ пріятель Байрона назвалъ совершеннымъ Grubstreet и относительно которой Гервинусъ утверждаетъ, что эстетическая опрометчивость провозгласила ее величайшимъ твореніемъ поэта. Однако, къ такимъ эстетически-опрометчивымъ людямъ принадлежитъ, повидимому, и Гёте, давшій, какъ извѣстно, слѣдующій отзывъ объ этой поэмѣ: "Донъ-Жуанъ -- безгранично геніальное произведеніе, исполненное мизантропіи до предѣловъ самой горькой жестокости, человѣколюбія до глубины нѣжнѣйшаго расположенія; и, такъ какъ мы познакомились теперь съ авторомъ, оцѣнили его и не желали бы ничего измѣнить въ немъ, то мы съ благодарностью наслаждаемся тѣмъ, что онъ рѣшается представить намъ съ непомѣрною смѣлостью и даже дерзостью. Причудливому, дикому, безпощадному содержанію вполнѣ соотвѣтствуетъ и техническое пользованіе стихомъ, поэтъ такъ же мало щадитъ языкъ, какъ и людей, и, вникнувъ поглубже, мы, конечно, видимъ, что англійская поэзія уже имѣетъ выработанный комическій языкъ, котораго совсѣмъ нѣтъ у насъ, нѣмцевъ".
Мы будемъ вмѣстѣ съ Гёте считать Донъ-Жуана безгранично геніальнымъ произведеніемъ, такъ какъ относимся съ большимъ довѣріемъ къ сужденію великаго поэта, нежели къ мнѣнію историка и литературнаго критика, не съумѣвшаго нигдѣ открыть "геніальности" и превратившаго даже Шекспира въ филистера. Здѣсь нѣтъ ни слѣда субъективной борьбы, вибрирующей тревоги, внутренняго ожесточенія, безнадежнаго воззрѣнія на міръ и жизнь -- поэтъ съ полнымъ спокойствіемъ подводитъ насъ къ сатирическому отраженію міра; и надо быть весьма мало знакомымъ съ великими сатирическими поэтами всѣхъ временъ, чтобы отвертываться отъ этой сатирической поэмы изъ-за ея поэтическихъ и нравственныхъ вольностей. Если чопорная Англія, слишкомъ часто забывающая о своихъ литературныхъ антецедентахъ, не хочетъ и слышать о ней, или не хотѣла слышать о ней при ея появленіи, то это легко себѣ представить и объяснить; но что наши литературные критики, слишкомъ часто забрызгивающіе и себя, и насъ всевозможною грязью во время своихъ Странствованій по всемірной литературѣ, прилагаютъ такую ригористическую мѣрку именно къ Донъ-Жуану, это служитъ доказательствомъ не столько удивительной непослѣдовательности, сколько недостатка свободнаго, чисто-поэтическаго воззрѣнія.
Самъ Байронъ очень сердито отзывается объ упрекѣ въ licentiousness, которую онъ называетъ великимъ peuet-etre, смотря по смѣнѣ временъ. "Развѣ въ нашихъ школахъ,-- восклицаетъ онъ,-- не изучали, не переводили, не прославляли и не издавали Анакреона? И развѣ англійскія школы и англійскія женщины сдѣлались;отъ этого испорченнѣе? Когда вы выбросите въ огонь древнихъ писателей, тогда настанетъ время взводить нареканія^на новыхъ. Licentiousness -- какая-нибудь одна французская повѣсть въ прозѣ заключаетъ въ себѣ больше дѣйствительнаго вреда и гибельной чувственности, нежели вся истинная поэзія, записанная или излившаяся со времени рапсодій Орфея. Сантиментальная анатомія Руссо и madame Сталь гораздо опаснѣе какихъ бы то ни было стиховъ и потому именно, что она подрываетъ принципы, разсуждая о страстяхъ, тогда какъ поэзія сама по себѣ есть страсть и чужда всякихъ системъ. Она нападаетъ, но не обвиняетъ; она, можетъ быть, неправа, но она не заявляетъ никакихъ притязаній на оптимизмъ".
Байроновскаго Донъ-Жуана нельзя даже назвать фривольнымъ, ибо авторъ не эксплуатируетъ, подобно фривольнымъ поэтамъ, привлекательность чувственныхъ положеній для того, чтобы вызвать своею картиной соотвѣтствующія настроенія. Они являются у него лишь фактами, представляющими удобный матеріалъ для его сатиры.
Дѣйствительно, тенденція поэта -- тенденція сатирическая, и она проглядываетъ и въ самыхъ смѣлыхъ арабескахъ его фантазіи. Если вольность составляла по временамъ для поэта всю основу этой поэмы, напоминающей своею чувственностью Аріоста, своею ироніей -- Берни, если, съ друroй стороны, чтобы спастись отъ крика фанатизированной чопорности, онъ желалъ иной разъ дать этому произведенію нравственный ярлыкъ, какъ будто бы онъ пытался доказать, что страсть, перешедшая границы, создаетъ себѣ свои особенныя муки, то этимъ случайнымъ отзывамъ нельзя придавать значенія вѣскихъ комментаріевъ. Лучшею опорой для оцѣнки намѣреній Байрона служитъ письмо къ издателю Моррею, написанное имъ по окончаніи пятой пѣсни: "Пятая пѣснь Донъ-Жуана отнюдь не послѣдняя; она представляетъ только начало его. Герой долженъ былъ объѣхать всю Европу, съ необходимымъ добавленіемъ осадъ, битвъ, приключеній, и затѣмъ покончить подобно Анахарсису Клоотцъ во французской революціи. Сколько пѣсенъ изъ этого выйдетъ, я не знаю, точно такъ же, какъ не знаю, приведу ли я это въ исполненіе, если даже останусь живъ; по крайней мѣрѣ, такова была моя идея. Онъ долженъ былъ быть cavaliиre serrante въ Италіи, въ Англіи явиться поводомъ къ разводу, въ Германіи выступить человѣкомъ сантиментальнымъ, съ физіономіей Вертера, чтобъ показать, такимъ образомъ, различныя смѣшныя особенности общества во всѣхъ странахъ; самъ же, сообразно своей природѣ, долженъ былъ съ годами сдѣлаться мало-по-малу gâté (избалованнымъ) или blasé (пресыщеннымъ). Я, впрочемъ, не рѣшилъ еще, заставлю ли я его покончить адомъ или несчастною женитьбой; я не знаю, что было бы тяжелѣе".
Гервинусъ называетъ унижающей тенденцію Донъ-Жуана срывать съ любовной страсти (вѣчнаго предмета поэтической идеализаціи) обманчивый покровъ, которымъ ее облекаетъ лицемѣріе; намъ непонятно это сужденіе, если даже и допустить, что тенденція поэмы была бы такимъ образомъ вѣрно обозначена. Но это толкованіе лишь поверхностно касается суть ея. Донъ-Жуанъ есть ироническая полемика противъ господства обычая, который выступаетъ въ каждой странѣ съ притязаніемъ на общечеловѣческое значеніе, тогда какъ то, что предписывается его законами въ одной странѣ, считается въ другой запрещеннымъ и подлежащимъ наказанію. Этому обычаю, который нерѣдко имѣетъ видъ тираніи, поэтъ, пользуясь стародавнимъ правомъ сатирика проникать взоромъ всѣ оболочки и указывать сквозь нихъ на жалкую человѣческую наготу, противупоставляетъ силу чувственнаго влеченія, являющагося при въ этомъ ироническомъ освѣщеніи самымъ существеннымъ, неизмѣннымъ элементомъ въ смѣнѣ явленій, въ маскарадѣ нравственныхъ костюмовъ. ситуаціи, въ которыхъ поэтъ изображаетъ его власть, могутъ казаться предосудительными, какъ и вообще Донъ-Жуанъ не годится для чтенія молодымъ дѣвушкамъ, но онѣ не расписаны фривольно, съ цѣлью раздражить фантазію, онѣ вызываютъ положительно освѣжающее, впечатлѣніе. Донъ-Жуанъ есть сатирическій вкладъ къ исторію женщинъ, ироническое изображеніе любви въ различныхъ національныхъ костюмахъ.
Легко замѣтить, какъ тѣсно связанъ Донъ-Жуанъ съ самымъ задушевнымъ міромъ поэта. Террористическое господство обычая за англійскими чайными столами подвергло Байрона опалѣ и въ теченіе всей его жизни преслѣдовало его неумолимою ненавистью; оно было даже отчасти причиною его развода. Этому обычаю отомстилъ онъ въ Донъ-Жуанѣ, и ему доставляло особенное удовольствіе бросать въ лицо англійской чопорности смѣлость своихъ картинъ. Поэтому-то онъ останавливается съ эпическою невозмутимостью какъ разъ на изображеніи англійской жизни и англійскаго общества. Превосходно воплотилъ онъ эту чопорность въ томъ привидѣніи, которое является въ монашескомъ одѣяніи и пугаетъ героя, и о которомъ въ послѣдней строфѣ поэмы значится: